Стеклянные дома

– Что ты собираешься делать? – спросила она, провожая его до двери.

– Хочу показать ее старшему суперинтенданту Гамашу, как только он выйдет из зала суда.

– А что будет делать он?

– Не знаю.

– Нажми на него, Жан Ги. Заставь его действовать, – потребовала она. – Он должен отдать команду.

– Слушай, никто так не рискует, как он, – сказал Бовуар.

– Это неправда. Его сын или дочь не рискуют стать наркоманами. В его дом уж точно не проникнет какой-нибудь одуревший от дозы наркоман, его не пристрелят на улице ради кошелька. А у тебя маленький сын.

– Oui. Оноре.

– У меня сын в школе и две дочери скоро туда поступят. Мы поставили на карту больше. Мы можем потерять все. Нам нельзя потерпеть неудачу, Жан Ги.

– Я знаю.

Он и в самом деле знал.

– Постой. – Она ухватила Бовуара под руку, затащила назад в кабинет и закрыла дверь. – Он сделал это?

– Что?

– Ты вынуждаешь меня сказать прямым текстом?

– Да.

– Совершил ли старший суперинтендант Гамаш клятвопреступление? Солгал ли он о бите и потайной двери в церкви?

– Да.

Туссен замерла, потом посмотрела на карман, куда Бовуар положил сложенный лист бумаги.

– Тогда у нас есть шанс. Но что мне сказать моим агентам?

– Придумай что-нибудь. Все это началось с тебя, Мадлен. Ты не можешь теперь отойти в сторону, даже если захочешь.

– Ты не имеешь права осуждать меня за это, – сказала она, вновь пытаясь защищаться.

– Я тебя не обвиняю. Настанет день, и ты, возможно, получишь заслуженную награду. Ты помогла старшему суперинтенданту составить план. Знаешь, он ведь сохранил салфетку. С того ланча. Она лежит в его столе под тетрадью.

Туссен кивнула. Бовуар был прав. Все это началось несколько месяцев назад, за ланчем, когда она в разговоре обронила одну фразу. А старший суперинтендант Гамаш записал ее слова на том, что оказалось под рукой.

Та фраза была настолько распространенной, что она даже не подумала о ее истинном смысле. И уж конечно, не могла предвидеть, как ее слова будут восприняты Гамашем. И как он ими воспользуется.

– Сжечь наши корабли, – сказала она, вспоминая тот разговор в кафе, когда старший суперинтендант Гамаш посмотрел на нее и в его глазах вспыхнуло что-то. Искорка идеи.

– Сжечь наши корабли, – повторил Бовуар. – Ты знаешь, откуда это пришло?

Она кивнула. Когда после того ланча прошли дни и месяцы, а ситуация, вместо того чтобы улучшаться и улучшаться, только ухудшилась, Мадлен Туссен стала думать о том, что же она натворила, и вспомнила то выражение.

Фраза ничуть ее не утешила.

– Это сказал Кортес, – ответила Туссен. – Пятьсот лет назад. Когда испанцы высадились там, где сейчас Мексика.

Бовуар кивнул:

– Они стояли на берегу, и Кортес приказал своим людям сжечь их корабли.

– Чтобы у них и мысли не возникало об отступлении.

Два офицера полиции стояли у двери и пытались представить себе тот момент. Что могли сделать люди Кортеса? Спорили ли они? Просили? Стали плести заговор?

Или покорно исполнили приказ, настолько высока была их дисциплина?

Конкистадоры приплыли в Новый Свет, чтобы завоевать его. Они за несколько лет уничтожат великую цивилизацию ацтеков. А взамен получат невообразимое богатство. Вот только… Вот только…

Большинство из них так никогда и не покинет эту землю.

Что они чувствовали, стоя там на берегу? Перед ними находился незнакомый континент. Далеко позади остались дом, семья и безопасность. А между – горящий корабль.

Ни Бовуару, ни Туссен не требовалось особого воображения, чтобы представить, что чувствовали конкистадоры.


Для полицейских пути назад тоже не было.

Они чувствовали запах горящего дерева.

– Я дам тебе знать, как идут дела, – сказал Бовуар и похлопал себя по карману, где лежал сложенный лист.

Он вышел, чувствуя, что темное существо последовало за ним под беспощадное солнце.

Мадлен Туссен закрыла дверь и вернулась к столу. Тяжело опустилась в кресло, нажала кнопку интеркома и попросила помощника вызвать к ней инспектора Гогена. Глядя в окно, она размышляла о том, как объяснит ему свой отказ.

Темное существо, подобное обгоревшим останкам, тихо стояло в углу и наблюдало.





* * *


– Обвиняемое лицо действительно явилось к вам, старший суперинтендант?

– Да. Я был дома в Трех Соснах со своей женой…

– Рейн-Мари Гамаш, – напомнил присяжным Залмановиц. – Именно она нашла тело Кэти Эванс немного ранее в тот день.

– Именно. У нас остались на ночь старший инспектор Лакост, глава отдела по расследованию убийств, и инспектор Бовуар, мой заместитель.

– Они сейчас в зале суда?

– Non.

Главный прокурор повернулся и посмотрел на галерею, потом снова на Гамаша. Явно удивленный. Они обменялись взглядами.

Это не укрылось от внимания судьи Корриво.

Во взгляде прокурора она увидела не только понимание, но и кое-что еще. Совершенно неожиданное.

Сочувствие.

Морин Корриво раздраженно прищурилась. Она подумала, что сегодня имеет смысл закончить заседание пораньше, пригласить обоих в свой кабинет и выбить из них правду.

Но она была терпеливой женщиной и знала, что, если дать им пространство и время, они сами оставят для нее достаточно свидетельств того, что происходит на самом деле.

– Обвиняемое лицо пришло во время обеда?

– Вообще-то, после обеда. Довольно поздно.

– Вас удивило то, что вы услышали?

– Я был потрясен. Мы бы, конечно, так или иначе сами все выяснили. Лабораторные криминалистические исследования подтвердили признание. К тому времени мы уже не сомневались, что убийство мадам Эванс было предумышленным.

– Почему?

– Костюм кобрадора. Очевидно, человек, близкий к жертве, что-то знал. Знал тайну, которую она хранила.

– Однако костюм кобрадора, само присутствие кобрадора говорит о чем-то еще, – сказал Залмановиц. – Не о тайне, а о вине, настолько сильной, что она взывала к мести.

Гамаш отрицательно покачал головой:

– В этом-то вся и странность. Настоящие кобрадоры не имели намерений мстить. Они не совершали нападений на тех, за кем приходили. Их задача состояла в том, чтобы обвинить и предать гласности. Чтобы действовать в роли совести.

– И оставить наказание более высокому суду? – подхватил Залмановиц.

– Более высокому суду? – переспросила судья Корриво. – Уже второй раз в ходе процесса я слышу эту фразу. Что она должна означать?

У Барри Залмановица был вид человека, с которого упали брюки.

– Месье Залмановиц? – требовательно произнесла судья.

Она поняла, что поймала его, и почти наверняка схватила за уязвимое место. Ей вовсе этого не хотелось, но счастье свалилось прямо ей на колени.

– Это цитата, – раздался низкий, спокойный голос старшего суперинтенданта Гамаша.

Судья Корриво ждала. Она, конечно, знала эту цитату. Гамаш сам озвучил ее несколькими днями раньше. И Джоан отыскала ее. Но если ею воспользовался и прокурор, то это означало, что мысль далеко не случайная. Они, вероятно, обсуждали это вдвоем.