Разрушенная

От того времени осталось не так много воспоминаний, и в них ничего хорошего. Глубокая ночь, слышен голос доктора, повторяющий снова и снова: у тебя нет семьи; ты им не нужна; они отдали тебя нам. Глаза начинают слипаться, я моргаю.

– Ты уверена, что хочешь узнать? Все? Об этом нелегко говорить. А слушать, возможно, еще труднее.

Стелла колеблется.

– Хочу, – отвечает она и нерешительно обнимает меня одной рукой за плечи. Внутреннее сопротивление во мне ослабевает настолько, что я на миг прижимаюсь к ней и рассказываю самое черное воспоминание из тех дней.

Поднимаю левую ладонь.

– Они хотели сделать меня – Люси – правшой. Сломали пальцы на левой руке, так что выбора не оставалось. – Она баюкает мою ладонь в своих руках и молчит. Кивает, прося продолжить, но не настаивает. А я не могу заставить себя рассказать о событии, окончательно закрепившем расщепление моего сознания, – о том, как папа выкрал меня из тюрьмы АПТ, как мы почти убежали. Но Нико поймал нас. У него в руке был пистолет. Знает ли она, как умер папа – ее муж?

Я распрямляю спину.

– В конце концов они добились своего: моя личность разделилась. Когда была левшой, тренировалась в АПТ, как одна из них; время от времени превращалась в правшу и тогда становилась Люси. Когда лордеры поймали меня и делали Зачистку, доминировала Люси, а другая часть личности спряталась. Меня подвергли Зачистке как правшу, и память Люси стерлась. Воспоминания про АПТ уцелели. Прежняя Люси исчезла навсегда.

– Зачем они делали все это?

– Насколько я понимаю, это составная часть замысла: показать лордерам, что Зачистка может не получиться, что любой Зачищенный способен творить насилие, хоть это и считается невозможным. Что никто не должен быть уверен в безопасности. – Я не решаюсь говорить о том, какие последствия мог иметь замысел Нико. Если нельзя предугадать, как поведет себя Зачищенный, что лордерам с ними делать? От этой мысли становится не по себе.

– Ты стала Зачищенной, но где же твой «Лево»?

Это вторжение на запретную территорию: ей опасно знать, как я попала в тиски между зловещими планами АПТ и Нико и шантажом со стороны лордеров. Как они отследили мой путь в АПТ и я уже думала, что агент Коулсон убьет меня, как Катран – да, террорист, но и старый друг, который действительно заботился обо мне, – бросился на помощь, и Коулсон на моих глазах застрелил его. Как я держала на руках умирающего Катрана и тогда, наконец, вспомнила смерть своего отца. Благодаря доктору Лизандер лордеры решили, что я сделала все, как они хотели, отпустили меня и сняли «Лево».

– Люси? Прости, я хотела сказать, Райли. Что случилось с твоим «Лево»? – напоминает Стелла, и я думаю о том, сколько же просидела, глядя в пространство.

– Его срезали, – отвечаю я. Маленькая ложь. Лордеры удаляют «Лево» аккуратно: нажимают несколько кнопок, и он безболезненно снимается.

– Не думала, что такое возможно, – говорит она.

– Возможно, – отвечаю я, и это правда. Сама срезала «Лево» у Бена шлифовальной машиной. И он выжил, хотя едва не погиб. Лордеры потом увезли его с собой.

– Есть одна вещь, которую я не понимаю. Если тебя зачистили как правшу, почему ты забыла о своей жизни здесь? До десяти лет ты была левшой. Ты должна помнить! – Она говорит таким тоном, словно ее желания достаточно, чтобы все исполнилось.

– Я не разбираюсь в неврологии, но, похоже, здесь возможна пластичность – могут сделать основной хоть правую руку, хоть левую. Думаю, это была часть метода по расщеплению моего сознания.

– Такая молодая, – она качает головой. – Но какие-то воспоминания после Зачистки у тебя остались?

– Точно никаких. Сначала я была как все Зачищенные. Попала в новую семью, и…

– Они хорошо к тебе относились?

– В основном да. Мама и моя сестра относились хорошо, хотя поначалу с мамой было непросто.

Она хмурится:

– Ты называешь эту чужую женщину мамой?

– Я стала Зачищенной. Они приказывали нам так делать.

– Прости. Это неважно. А потом?

– Ко мне начала возвращаться память. – Я снова замолчала. Ей не нужно знать про нападение на меня, про страх и ярость, преодолевшие запреты и вызвавшие из небытия Рейн: моя вторая половина являлась настоящей террористкой из АПТ, действующей по указаниям Нико и готовой на все, что он прикажет.

– И что ты вспомнила?

Я качаю головой.

– Извини. Вернувшиеся воспоминания касаются времени, когда я уехала отсюда и попала в АПТ. Та часть, которая была до, стерта.

У нее отчаявшийся, умоляющий взгляд.

– Но ты помнишь хоть что-нибудь обо мне? Об этих местах, о прежней жизни, неужели совсем ничего?

Что-то – я не знаю что – заставляет меня сказать нет. Хотя есть небольшие фрагменты, которые всплыли: эта кошка, свернувшаяся между нами. Игра с папой в шахматы и ладья. Как она сказала – из-за того, что в детстве я была левшой? Если так, то смогу вспомнить и больше. Или из-за того, что какие-то вещи знала Рейн? Самое страшное воспоминание – смерть папы – подавили и запрятали так глубоко, что оно не вернулось до смерти Катрана.

– Люси! То есть Райли. Что такое?

Качаю головой. Знает ли она, как он умер? Что виновата я? Не могу сказать этого вслух. Только не сегодня.

Смотрю мимо нее, обвожу взглядом помещение, в котором мы сидим.

– Это была моя комната? – спрашиваю я.


Она тоже отрицательно качает головой, и я чувствую облегчение. Она кажется настолько не моей. Наконец-то я угадала.

– Я поселила тебя сюда, потому что комната удалена от остальных девушек. Мне легче тебя навещать. – Она в нерешительности, но продолжает: – Когда-то она была моей. Давным-давно.

– Расскажи мне все, что не могу вспомнить, – прошу я. – Пожалуйста. Хочу знать все.

Стелла медлит, потом снова протягивает руку. Вроде пустяк, но мне так трудно протянуть свою, взять ладонь чужого человека и держать, когда ее глаза наполнены такой неистовой мольбой. Но я это делаю, и она снова крепко сжимает мои руки. Улыбается.

– Что ты хочешь знать?

– Все, с самого начала. Расскажи, когда я родилась. Где? Мой… – Запинаюсь. Я старалась не упоминать про него, потому что поняла – Стелле это неприятно. – Мой отец был там?

Она качает головой, губы сжимаются в тонкую линию.

– Его не было. Он редко появлялся там, где трудно.

Я пристально смотрю на нее, мне не терпится возразить, но я справляюсь с собой.

– Но ты, Люси, была самым восхитительным ребенком из всех появившихся на свет. – Она улыбается. – Я покажу тебе. – Поднимается, достает ключи из кармана халата. Подходит к одному из запертых шкафов. – Сюда я положила альбомы для тебя: фотографии и всякие вещи из той жизни, которые ты сможешь посмотреть. Здесь одиннадцать альбомов, по одному на каждый год. Почему бы нам не начать с первого прямо сейчас?

Стелла достает альбом, несет к кровати и передает в мои руки; я в нетерпении листаю страницы. Что ж, действительно: я была симпатичным, хорошеньким ребенком. Снимок за снимком – очаровательный младенец с пухлым лицом, в кроватке, смеющийся, с протянутыми руками; резвящийся в ванне; измазанный кашей. Постоянно веселый. Я что, никогда не ревела? Совсем немного снимков, на которые попала и Стелла тоже: у нее темные волосы, она улыбается, глядя на дочь. Время от времени на снимках появляются заретушированные места – кого-то удаляли. Кого не хватает?

– Почему здесь нет фотографий моего папы?

Она забирает и захлопывает альбом.

– На сегодня достаточно. Тебе нужно поспать. Завтра рано вставать, не так ли? – Стелла кладет альбом обратно в шкаф, снова запирает.

– Можно мне ключ?

Немного поколебавшись, она качает головой.

– Нет. Тебе надо отдохнуть. Мы их вместе посмотрим, хорошо? Спокойной ночи, Люси.

И выходит из комнаты.

Ладно.

«Уотерфолл – дурдом» – эти слова Мэдисон эхом звучат в голове. Тогда они мне не понравились. Это несправедливо. Ей ведь выпала ужасная судьба. Единственный ребенок пропадает в возрасте десяти лет, через семь лет возвращается Зачищенным и ничего о ней не помнит. Очевидно, что у нее были разногласия с папой. Мне надо выяснить, какие именно, что мне следует и чего не следует говорить о нем. Я вздыхаю. Внутри я чувствую потребность узнать о папе все, что можно, все, что забыла, и еще больше. Интересно, есть где-нибудь его фото?

Убираю Паунс с колен, иду через комнату к шкафу с альбомами и изучаю замок. Несколько поворотов заколкой для волос, и замок щелкает: сезам, откройся! Навык, полученный от Нико.

Внутри шкафа с одной стороны висит одежда – летние платья, убранные на зиму. С другой стороны полки. На нескольких верхних – альбомы, пронумерованные от одного до одиннадцати. Но если она убрала папу из альбома номер один, шансов найти его фото в последующих не остается. Ниже на полках лежат вещи, завернутые в тонкую бумагу. Заинтригованная, беру один сверток, несу к кровати и осторожно разворачиваю бумагу. Внутри аккуратно сложенная детская одежда. Для девочки. Моя?

Я в замешательстве. Получается, я посягаю на воспоминания Стеллы, долгие годы хранящиеся взаперти. Мне это кажется неправильным.

Но ее воспоминания должны быть и моими. Я беру маленькое платье, на девочку девяти-десяти лет. Оно розовое, с оборочками, действительно симпатичное, может, даже слишком…

Ненавижу платья. Особенно розовые.

Кладу платье на кровать.

Она заставляла меня их носить.

Кружится голова. Мне нехорошо. Не хочу больше смотреть. Снова заворачиваю вещи в бумагу – настолько тщательно, насколько позволяют трясущиеся руки. Я не это искала.

Папа. Мне нужны фотографии папы.

Кладу сверток на место. На остальных нижних полках еще что-то в бумаге; на ощупь – одежда. Еще воспоминания – сохраненные и запертые. Отступаю на шаг.

В шкафу есть верхняя полка, но слишком высоко, я не могу достать; подтягиваю стул и встаю на него. Вижу пластиковую коробку, задвинутую так далеко, что снизу ее не видно. Достаю коробку с полки, ставлю на стол, снимаю крышку – бинго. Фотографии в рамках, которые Стелла убрала подальше с глаз. Здесь, должно быть, то, что меня интересует.

Но вопреки ожиданиям на фото оказывается женщина, которая мне не знакома. Снимки выглядят старыми, и это подтверждается одеждой и прическами. На одном фото – та же женщина с маленькой девочкой, одна рука лежит на ее плече; на другом – с девочкой, подросшей на несколько лет. У меня перехватывает дыхание, когда понимаю: девочка – уменьшенная копия молодой темноволосой Стеллы. А женщина, должно быть, ее мать, моя бабушка. Та самая, которая является ИКН у лордеров.

Я подношу ее снимок поближе, но не вижу в ней этого взгляда лордеров. Есть сравнительно недавние снимки – она старше, волосы серебристо-седые, зачесаны вверх, но выглядит хорошо, сколько бы лет ей ни было. По крайней мере, шестьдесят с чем-то? Она худощавая, на ней приличная одежда, которая выглядит дорого, но не броско. На лице добрая улыбка. Я поднимаю портрет, смотрю ей в лицо и… не могу понять почему, но меня пробирает дрожь. Поспешно кладу снимок лицом вниз.

Продолжаю копаться в коробке. На самом дне – последняя фотография, достаю ее.

Групповой свадебный снимок: счастливая пара в центре, чета постарше рядом с женихом – вероятно, его родители, а возле невесты – моя бабушка.

В невесте трудно узнать Стеллу. Не потому, что пролетело много времени, и не из-за белого платья, а из-за радостной молодой улыбки. А рядом с ней в каком-то подобии костюма стоит папа. Моложе, чем в моих снах и воспоминаниях, но это, без сомнения, он. Я протягиваю дрожащие пальцы к снимку, чтобы коснуться его. Но он не смотрит в камеру: он пожирает глазами Стеллу, и на лице его столько любви, что даже неловко смотреть.

Что с ними случилось?

Я складываю фотографии так, как они лежали, ставлю коробку на полку. Запираю шкаф и выключаю свет. На самой верхней полке есть еще коробки, а рядом с первым шкафом стоит другой, но для первого вечера достаточно.