После войны

– Но ты же знаешь, что это правда. Скажи мне… Рейч. Скажи. Я был слишком доверчив? – Он заглянул ей в глаза.

– Да… – Рэйчел пробежала пальцами по его лицу, убирая назад волосы. – Но… мне надо, чтобы ты… снова поверил… Ты нужен мне, Лью… – Она поцеловала его в лоб, прижимая губы и нос к его коже, вдыхая его.

– Прости.

– Это я должна просить прощения. И я прошу. Прости меня.

– Жалкая же мы парочка.

Рэйчел притянула его голову к себе на грудь:

– Отдохни.

Льюис опустил голову, и она обняла его, медленно укачивая. Рэйчел не видела мужа плачущим. Он как-то сказал, что она выплакала все за них обоих. Она тихо покачивала его, и он испустил чуть слышный, долгий стон. Она никогда не думала, что в нем прячется этот звук, но узнала его. То была скорбь по их сыну.



Льюис не мог заставить себя выбраться из постели, но и спать тоже не мог. Шок и нервное истощение парализовали его, отвращение к себе и странное, почти приятное отчаяние не давали уснуть. Какой-то мудрец сказал, что и праздные, и трудолюбивые в смерти равны, так зачем стараться? Будет он лежать или метаться, результат один. И действительно, памятуя о том, чем он занимался в последнее время, разумно предположить, что для мира будет только лучше, если он так и останется навеки в постели. И дела, и люди требовали жизненной стойкости и терпения, которых у него больше не было, и веры, которая для него исчезла. Куда легче разрушать, чем строить: город, поднимавшийся тысячу лет, можно стереть с лица земли за день; жизнь человека – оборвать в долю секунды. С течением лет Эдмунд и его дети узнают названия самолетов, танков, сражений и вторжений и с легкостью будут вспоминать жестокости века и имена тех, кто их совершил. Но сможет ли кто-то из них назвать хоть одного, кто заделывал бреши или укреплял разрушенные стены?

Льюис лежал, теша себя этими мыслями и даже находя в них удовлетворение. Возможно, он ошибся с выбором профессии. Ему следовало стать поэтом или философом или, может, нигилистом.

В комнате ощущался запах дегтярного мыла. Он поднял руку и увидел, что Рэйчел смыла кровь с его пальцев, а также сняла с него сапоги и расстегнула рубашку. И открыла шторы. Пылинки танцевали в лучах света. Должно быть, он все-таки спал, потому что ничего этого не помнил. Помнил только, как Рэйчел обнимала его у рояля, гладила по липу, разглядывала его, как вновь обретенное сокровище. И что же сделало его вдруг таким привлекательным и дорогим? Не то ли, что его чуть не убили? Она сказала, что совершила ужасную ошибку. Сказала, что нашлась жена герра Люберта. А потом, без всякого перехода, без мягкой подстилки из нежностей, сказала, что любит его, – такими словами она никогда легко не бросалась и последний раз произносила их… он даже не смог вспомнить когда.

Дверь открылась, и вошел Эдмунд с завтраком: вареное яйцо в серебряной подставке, ломоть хлеба и чашка чая. Он ступал осторожно, сосредоточившись на том, чтобы не пролить ни капли. Льюис сел и подтянул ноги повыше, освобождая место для подноса. Поясница болела, а подколенные сухожилия ныли после погони.

– Мама велела разбудить тебя в полдень. Напомнить, что тебе надо ехать в штаб-квартиру.

– Уже полдень? Надо же.

Эдмунд ждал.

– Ты не хочешь яйцо? Я сам сварил. Грета показала мне как.

Льюис поднес нож к острому концу яйца, потом вспомнил и перевернул яйцо тупым концом вверх.

– Мама тоже разбивает с тупого конца. И я. Мы все разбиваем с тупого конца.

Льюис разбил скорлупу, отломил кусочек хлеба и обмакнул в полужидкий желток.

– Отлично. Как раз как я люблю.

– Герр Люберт разбивает с острого конца. И Фрида. Интересно, а как миссис Люберт?

– Скоро узнаем.

Льюис вымакал хлебом желток, потом взял ложечку, чтобы выскрести белок.

– Папа? Если думаешь что-то плохое, это все равно как если б ты взаправду это сделал?

Вопрос из тех, что требуют правильного ответа.

– Когда как. Приведи пример.

– Ну, когда тебя вчера чуть не убили, я подумал… я обрадовался, что капитан Баркер умер вместо тебя. Хоть мне и жалко его.

Льюис отставил поднос в сторону, привлек к себе сына и поцеловал, промахнувшись мимо лба и попав в переносицу, когда Эдмунд попытался смущенно вывернуться.

– Это плохо?

– Это не плохо, Эд. Плохо, что ты оказался в таком положении, когда пришлось так подумать.

– А у тебя бывают плохие мысли?

– Да. У меня бывают плохие мысли. Сегодня уже было несколько.

– Очень плохие?

– Я подумал, что могу не вставать. Потому что, встану я или нет, разницы никакой. Я больше не хотел помогать людям. Я начал думать, что это ничего никому не даст – ни мне, ни кому-то еще. Я не хотел помогать Германии. Или англичанам. Или герру Люберту. Или Фриде. Или маме. Или тебе. Или себе. Я хотел сдаться. Вот так. Ты считаешь, что это плохо?

– Но ты ведь этого не сделаешь, нет? Ты не такой, – убежденно произнес Эдмунд.

– Нет.

– Ты знал, что Фриду арестовали?


– Не знал.

– А знаешь, что с ней сделают?

– А что, по-твоему, им надо сделать? – спросил Льюис.

Эдмунд задумался.

– Если бы они узнали, что ее мама жива, ее могли бы отпустить.

Разведке такой мальчишка мог бы пригодиться, подумал Льюис. Сэкономил бы им месяцы и горы бумажной работы. Ему захотелось еще раз поцеловать Эдмунда, обнять его так, как обнимал, когда сын был совсем маленьким. Но два поцелуя в день… пожалуй, многовато.

– Ты решил, что будешь делать? – спросил Эдмунд.

– Думаю, да. Но тебе придется помочь мне. – Льюис протянул руку.

Эдмунд взял ее обеими ладонями и помог отцу встать.





14




Она сидела в кресле и вышивала по канве. В волосах седая прядь, лицо округлилось – ей так даже лучше. Она выглядела спокойной, спокойнее, чем когда-либо прежде, и вполне вменяемой – compos mentis, как сказала медсестра. Лицо живое и задумчивое, глаза часто моргают, и эта слабая, но знакомая улыбка.

Дежурная сестра удовлетворила его просьбу – «увидеть ее раньше, чем она увидит меня» – и сейчас стояла рядом, пока он смотрел на Клаудию через стекло в двери приемной.

– Целыми днями вышивает, – сказала сестра. – У нас уже много ее вышивок, осталось только поместить в рамки и развесить в палатах. Когда не вышивает, то пишет: вспоминает.

– У нее был такой острый ум, – сказал Люберт – больше для себя, чем для сестры. – Как ее умственные способности, сохранились?

– Она в здравом уме, хотя полного восстановления памяти еще нет. У нее сильный интеллект. Остроумная. Творческая. Сообразительная.

Как они, бывало, спорили, подумал Люберт. И как он обычно проигрывал!

– Что она помнит?

– Это что-то вроде обрывков воспоминаний, но некоторые очень детальные. Они всплывают и пропадают снова. Но постепенно картина выстраивается. Кусочек за кусочком. И каждый обрывок ведет к следующему. В последние месяцы произошло значительное улучшение. Мы поощряем ее записывать свои воспоминания. Смотрите. Вот сейчас она как раз делает это – вспоминает.

Клаудиа положила вышивку на колени и взяла тетрадку и карандаш с тумбочки возле кресла.

– Такое случается все чаще и чаще. Она пишет что-то каждый день. И рисует.

Клаудиа быстро, без пауз, писала.

О чем она пишет, гадал Люберт. Что вспоминает? И помнит ли его? Лучшее в нем? Или худшее? Оправдает ли он то, что она помнит?

– Она помнит, что с ней случилось? Ту ночь пожара?

– Она не говорит об этом. И пока ничего не писала. Полагаю, она не готова это вспомнить. До сих пор вспоминала только хорошее – все, что касается отношений. Семья. Друзья. Дом. Это обычно в таких случаях. Мозг помнит то, что способна вынести душа. Всему свое время.

Люберт даже завидовал ей: начать заново, возвести здание на хорошей почве. В этом есть некая чистота. Клаудиа выглядела довольной. Может, стоит оставить ее в таком состоянии. Чистой как стекло. С этим Stunde Null души. Зачем марать ее своими проблемами и терзаниями?

– Я уже не тот. Я не… не был верен ее памяти.

Сестра внимательно посмотрела на Люберта. Ему хотелось отвернуться от ее благосклонности, он чувствовал себя недостойным этого, но ее добрый взгляд побудил к следующему признанию.

– Я думал, что она умерла. Пытался начать с чистого листа. С другой женщиной. С женщиной, которую… думал, что люблю.

Она взяла руки Люберта в свои, ничуть не возмущенная его откровением.

– Вы все еще любите жену, герр Люберт. Начните с этого. – Она сжала его руки, подчеркивая свою уверенность. – Идемте, я вам кое-что покажу.

Сестра подвела его к столу, где лежали три законченные вышивки. Одна была абстракцией, сплошь зигзаги и цветочные мотивы; вторая представляла собой классную комнату с вышитым крестиком алфавитом; третья была с сюжетом.

– Когда у нас будет возможность, мы вставим их в рамки, – сказала сестра, взяла сюжетную вышивку и протянула Люберту.

– Это самая первая ее.

На ткани был вышит дом с колоннадой, длинная, обсаженная деревьями аллея, сад, сбегающий к реке, парус вдали. Перед домом стояли три фигуры: мужчина в традиционной немецкой одежде, держащий трость, женщина в шляпке и длинной юбке, а между ними – девочка с косичками.