После войны

– Красивый джемпер.

– Это подарок тети Кейтт. Она сама его связала.

До Льюиса дошло, что он без сил привалился к двери. Ноги горели, а ведь всего лишь поднялся по лестнице. Он никогда не терял сознания, но гадал, не является ли это ощущение невесомости, разливающееся по телу, предвестником обморока.

– Мама дома?

– Кажется, она сегодня возвращается из Киля.

– Ездила в гости к Бакменам?

– Да.

– Ну а ты тут как? Все хорошо?

– Да, все отлично.

Сын глядел на него с некоторой тревогой.

– С тобой все в порядке, пап? Ты порезался?

– Я… попал в аварию… все нормально. – Льюис посмотрел на кровь на своих руках. Все оказалось хуже, чем он думал. Надо сесть. И поскорее. – Стало быть, ты держал оборону вместо меня? – спросил он, опускаясь в кресло.

– Да.

– А Люберты как поживают?

– Хорошо. Но герра Люберта сейчас нет дома… кажется, он уехал. Куда-то. Что-то связанное с проверкой. Я точно не знаю.

– Значит… ты здесь совсем один?

Эдмунд кивнул.

– Прости… что меня не было так долго. Я опять пропустил Рождество.

– Ничего. Ты много повзрывал?

– Несколько заводов. Док для подводных лодок. Самый крупный взрыв еще предстоит. Все боеприпасы, которые были у Германии после войны, свозят в одно место и там взорвут. Слышно будет аж до самого Лондона. Может, даже тетя Кейт у себя в Беркшире услышит.

Льюис вытащил из кармана кителя портсигар. Первая сигарета за день, и от первой же затяжки закружилась голова.

– Это мама подарила тебе портсигар?

– Да.

Льюис протянул его сыну. Эдмунд открыл портсигар и посмотрел на фотографию Майкла – в крикетном свитере.

– А почему у тебя нет моей фотографии?

Льюис и сам толком не знал почему, но чувствовал, что готов солгать.

– Потому что Майкл умер? – спросил Эдмунд, спасая его от лжи.

– Да… именно. Мне не нужно твое фото, Эд. У меня ведь есть ты сам.

Эдмунд, кажется, согласился с этим.

Льюис только теперь заметил, что одежда на полу не просто валяется, а разложена со смыслом. Он проследовал взглядом по бульвару из носков между кукольным домиком и джемперным островом и увидел на дороге между ними «лагонду».

– И что же здесь происходит?

Эдмунд, казалось, смутился:

– Просто глупая игра.

– Выглядит забавно.

– Машина должна была быть твоим «мерседесом». Но у меня пока нет игрушечного «мерседеса», поэтому вместо него я использую «лагонду». А это Гельголанд. – Эдмунд указал на горку джемперов и рубашек со стойким оловянным солдатиком наверху.

– А это я?

Эдмунд кивнул.

Льюис обратил взгляд на кукольный домик. Он увидел две детские куклы в спальне и две взрослые, мужчину и женщину, у фортепиано на первом этаже.


– А это мама и герр Люберт – играют на рояле?

– Это не я так расставил кукол, это Фрида. Она… поменяла их местами, – сказал Эдмунд, краснея и злясь на себя за то, что вообще упомянул об этом.

Льюис посмотрел на миниатюрных Рэйчел и Люберта:

– Похоже, все счастливы. Все прекрасно ладят. А это главное.



Было темно, когда Рэйчел подошла к дому. Светились три окна: в гостиной, в комнате Фриды на верхнем этаже и в ее спальне. Дом как будто встретил ее многозначительным прищуром. Сумрак превратил балконные перила в гримасничающую ухмылку. «Мерседеса» Льюиса на подъездной дорожке не было, но от мысли, что она снова увидит мужа, ее пробила нервная дрожь.

Хайке встретила хозяйку в холле, поклонилась и забрала саквояж. Горничная казалась взбудораженней обычного и нервно косилась в сторону гостиной. Оттуда доносилось стаккато, похожее на вступление к «Лесному царю».

– В чем дело, Хайке?

– Полковник, – пробормотала девушка и снова бросила взгляд в сторону гостиной.

Рэйчел отдала ей пальто.

– Как Эдмунд?

– Хорошо. Спит.

Рэйчел вошла в гостиную – Льюис сгорбился над клавиатурой, одной рукой подпирая лоб. Он не обернулся, просто продолжал ударять по клавише, безуспешно пытаясь сыграть следующее за этим арпеджио.

– Льюис?

И снова он не взглянул на нее.

– Лью? Почему ты это играешь?

Льюис перестал играть, но головы не поднял. Он был бледен. Рэйчел заметила кровь на рукаве кителя.

– Эта первая часть легкая. Но вот следующая… не представляю, как ты ее играешь.

Первой мыслью было: он откуда-то знает – все. Она подошла и опустилась на двойной табурет рядом с ним.

– Лью?..

На подставке стояла партитура «Warum?». Из носа у Льюиса текло. Она хотела поднять его голову, посмотреть, что у него в глазах, но он не отрывал глаз от клавиатуры, и капли из носа падали на клавиши.

– Что случилось? Что-то случилось…

Он вытер нос рукавом, и Рэйчел увидела засохшую кровь на тыльной стороне ладони. Она взяла его руку в свою – холодная как лед.

– Твои руки. У тебя кровь…

– Не моя…

– А чья? Лью? Ты пугаешь меня.

– Баркера. Он настоял на том, чтобы отвезти меня… не надо было соглашаться… пуля предназначалась мне.

– Какая пуля?

– Того парня, которому я дал умереть.

– Кому ты дал умереть? Какой парень?

– Парень, который застрелил Баркера… Парень, который сказал, что знает Фриду…

Рэйчел не поспевала за этими скачками.

– Не ждал опасности. А она все время была тут, прямо у меня под носом. Прямо в моем доме.

Она заставила его повернуться, посмотреть на нее. В этом разбитом, сломленном Льюисе было что-то гипнотизирующее.

– Я погнался за ним… мог спасти. Но дал ему умереть… Я хотел, чтобы он умер… не только за Баркера… но и за Майкла… за все. – Льюис вытянул руки с засохшей бурой кровью Баркера. – Я избрал неверный курс, Рейч. Повесил флаг не на ту мачту. Бернэм был прав… Если всем веришь, кто-то за это заплатит.

Рэйчел взяла его лицо в ладони:

– Не говори так…