После войны

Рэйчел кивнула. И впрямь божественная музыка. Но, как путник, спохватившийся вдруг, что зашел слишком далеко по неведомой картам дороге, она сбавила шаг.

– Я поговорю с полковником Морганом.

Едва заметно кивнув, Рэйчел поспешила выйти из комнаты.



Эдмунд провел пальцами по корешкам книг на полке в библиотеке – целый мир в полном его распоряжении. Он не искал какую-то определенную книгу и не собирался ничего читать, а только осваивался на своей новой игровой площадке. Просторные таинственные комнаты, чудная, словно из научно-фантастических романов, мебель, неожиданные встречи… дом, словно созданный для приключений. Это даже не дом, а живые, натуральные декорации для любой драмы, в которой он играл бы ведущую роль. Если Рэйчел передвигалась по этой сцене с опаской не уверенной в себе дублерши, то Эдмунд со своим закадычным другом Катбертом переходил из комнаты в комнату как герой мистической истории, тайну которой ему предстояло разгадать.

Очевидным противником на этой сцене была Фрида, и ее действия не столько отпугивали, сколько добавляли азарта игре. Их первая встреча на лестнице запечатлелась в его памяти картинкой, мимолетным мельканием чего-то, что он не понял, но что хотел увидеть еще раз, и этот образ снова и снова приводил Эдмунда к подножию лестницы. Жест с ночным горшком мог быть и предупреждением, и, как ни странно, приглашением. Вместо того чтобы, проникнувшись отвращением (Эдмунд так и не смог решить, стоит ли сообщить о ее поступке родителям), отступить, он искал продолжения, чувствуя, что впереди его ждет нечто увлекательно-опасное – шаткий мостик через пропасть, а дальше джунгли, полные загадочных запахов и звуков. Даже моча из фаянсового горшка отдавала чем-то таинственным и, когда он спустил ее в туалет, интригующе булькнула.

– Ищешь какую-то книгу?

Герр Люберт заглянул в библиотеку по пути в гостиную, еще не сняв свою синюю спецовку. Если Фрида была врагом, то в ее отце Эдмунд обнаружил неожиданного союзника. В нем не было, кажется, ни одной характерной немецкой черты из тех, что столь подробно описывались в информационной брошюре. Ни надменности, ни чрезмерной серьезности, ни угрюмости, – напротив, он был дружелюбным, открытым и легким в общении. Сияющие глаза, неизменная улыбка. В какой-то момент Эдмунд даже поймал себя на том, что ему нравится немецкий. Герр Люберт расспрашивал об Уэльсе («Что это за страна»?), об их жизни во время войны («Твой отец уезжал надолго»?) и даже интересовался, привыкает ли на новом месте мать («Надеюсь, она сможет почувствовать себя как дома»), А еще он многое знал. Когда они недавно встретились в холле, герр Люберт указал Эдмунду на то, что оловянные солдатики в красных мундирах, с которыми он играет на лестнице, – это настоящие войска, отправленные англо-германским королем Георгом III усмирять мятежных афганцев.

– Я просто смотрю, – ответил Эдмунд. – А они все на немецком?

– Большая часть. Но есть и на английском. Особенно много детских. Можешь читать любые, какие только захочешь. А если присмотришься получше, то найдешь и секретную комнату. – Герр Люберт с заговорщицким видом оглянулся через плечо, словно проверяя, не подслушивает ли кто, подошел к одному из книжных шкафов, просунул руку ко второму ряду книг, вытащил какой-то томик и показал Эдмунду обложку – четыре силуэта в запряженном лошадьми фургоне, явно спасающиеся от невидимой беды. «Уош Winde Verweht», – прочел Эдмунд название.

– «Унесенные ветром». Любимая книга моей жены. – Герр Люберт замолчал, лицо его приняло задумчивое, печальное выражение. Эдмунд подумал, что такое случалось и с его матерью, но герр Люберт уже встрепенулся. – Мы смотрели экранизацию в первые годы войны. Фильм понравился ей меньше, чем книга, и мы даже поспорили. Я просто влюбился в фильм. В Кларка Гейбла. «Честно говоря, дорогая, мне наплевать!»

Эдмунд не знал эту реплику, но ему понравилось, как Люберт произнес ее – с американским акцентом, стильно.

– А ты фильм видел?

– Мама видела. Она его с тетей смотрела.

– Очень драматичное кино. Твоя мама немного напоминает мне актрису, Вивьен Ли. Ладно. Посмотри сюда. – Он достал из-за вынутого томика пеструю коробку – кубинские сигары. Показал коробку Эдмунду, убрал и поставил на место книгу. – Никому не говори. Об этом тайнике не знала даже моя жена. У мужчин должны быть свои секреты.



Позже Эдмунд помогал матери проверять сервиз, который наконец-то прибыл из Англии с опозданием на месяц и теперь был расставлен на столе, точно макет футуристического города. Он только что закончил пересчитывать серо-зеленоватые предметы, огорчив и удивив мать тем, что проделал это на немецком. Она проверяла столовые приборы, радуясь, что теперь не придется принимать предложение герра Люберта и пользоваться его серебряным – и да, очень красивым – комплектом.

– Мам, а как выглядит Вивьен Ли?

– Вивьен Ли?

– Она красивая?

– А почему ты спрашиваешь?

– Герр Люберт говорит, что ты похожа на нее.

Эдмунд сказал это в надежде, что мать хоть немного смягчится по отношению к бывшему хозяину дома, но она лишь покраснела и как будто рассердилась. Может быть, Вивьен Ли не такая уж и красивая?

– И когда же это ты разговаривал с герром Любертом? А главное – почему?

– Он… он просто показывал мне кое-что.

– Что?

– Ну… игрушки и книги.

– Ты не должен поощрять его. Если будешь слишком фамильярничать с ним, это создаст ненужные неудобства.

– Но он же вроде бы такой приятный… Он…

– Бывает, что человек только кажется приятным, но на самом деле совсем не такой. Будь осторожнее. Не разговаривай слишком много ни с ним, ни с его дочерью. Ничего хорошего из этого не получится.

Эдмунд кивнул. Рассказывать о странных столкновениях с Фридой расхотелось окончательно. Если мама так расстроилась из-за приветливого герра Люберта, она точно взорвется, когда узнает о проделках дочери – демонстрации трусиков и подарке в виде ночного горшка.

– Мне можно поиграть в саду?

– Можно. Но не уходи слишком далеко. И надень джемпер. На улице холодно.



В холле Эдмунд наткнулся на Хайке, попытавшуюся незаметно проскользнуть мимо.

– Guten Morgen, kleine Madel, – сказал он, пробуя только что выученную новую комбинацию слов. Ему нравились немецкие слова – простые, точные и, если соединить их вместе, звучащие четко и ритмично.

Хайке исполнила книксен и прошмыгнула к лестнице с таким видом, будто ее что-то позабавило.

Эдмунд пересек оранжерею и вышел через стеклянную дверь. Пробежал по лужайке к густым зарослям вечнозеленых рододендронов, образующих естественную границу участка. Кусты были раза в три выше его и могли таить целый неведомый мир, лабиринт пересекающихся тропинок. Растения давно уже отцвели, пришло время увядания и смерти, но в его воображении кусты вполне могли сойти за джунгли, и Эдмунд внедрился в них, представляя себя разом и Писарро и Кортесом[23], раздвигая ветки воображаемой саблей и погружаясь все глубже в вымышленный мир. Пробившись сквозь кусты, он уткнулся в проволочный забор, ограждавший владения Любертов.


За лугом он увидел реку, напоминавшую одновременно и об их изолированности от войны, и о близости ее жестоких последствий. Луг был изуродован грубыми шрамами стерни, кое-где проступали проплешины голой земли. На дальней его оконечности стояли сараи и курятники, сейчас служившие жильем людям. Рядом, вокруг небольшого костра, сидело несколько человек, по виду – дети. В центре луга неподвижно застыл тощий, но с раздутым брюхом осел.

Перебравшись через проволочное ограждение, Эдмунд направился к животному. Он был уже совсем близко, но осел так и не пошевелился, даже хвостом не взмахнул. На холке животного темнели язвы, сил у него не осталось даже на то, чтобы держать ровно голову; кожа натянулась, и торчащие кости, казалось, вот-вот прорвут шкуру.

– Бедный ослик, – прошептал Эдмунд, потрясенный удручающим видом животного, безнадежностью, исходившей от него. Глаза мальчика наполнились слезами. И откуда они взялись? Он не плакал, даже когда погиб брат, а тут вдруг готов разреветься из-за какой-то скотины, к тому же немецкой, – вот только не ясно, есть ли национальность у животных. Эдмунд сунул руку в карман, нащупал кусочек сахара, который стащил на кухне, когда Грета была наверху, и поднес его к морде ослу. Но даже сахар не заставил животное шевельнуться.

– Mein Mittagessen![24]

Эдмунд обернулся и увидел, как к нему ковыляет, что-то хрипло каркая по-немецки, какое-то нелепое существо – мальчишка в русской шапке с ушами и домашнем халате. За ним, поотстав, тянулись другие дети.

– Finger weg![25] – Агрессивный тон не испугал Эдмунда, в облике и манерах мальчишки было что-то комичное, будто он разыгрывал представление для своей шайки. – Das ist mein Mittagessen![26] – повторил нелепый оборванец, и Эдмунд убрал руку.

Дети встали за спиной своего странного вожака, а тот шагнул к Эдмунду, обогнул его, водя носом, принюхиваясь. Выряжены все были так, словно одевались в гримерке бродячей труппы, хватая в спешке первое, что попадалось под руку. В своем обычном костюме – коричневых «оксфордах», шерстяных гетрах, серых шортах, рубашке и джемпере – Эдмунд вдруг ощутил себя одетым неуместно. Теперь уже все оборванцы сгрудились вокруг него. Мальчик в спасательном жилете даже наклонился и потрогал сияющий носок ботинка, а потом ткнул Эдмунда в бок, словно удостоверяясь, что перед ним человек из плоти и крови, а не призрак. Эдмунд подумал, что они будто разведотряд примитивной древней цивилизации, а он – посланец из будущего.

– Englisch? – спросил вожак.

– Да, – ответил Эдмунд.

– Да! – повторил вожак, старательно копируя выговор англичанина.

– Да! – повторили за ним остальные.

– Хрен тебе в жопу, кэптен! – внезапно выпалил вожак.

Столь бесстыдного употребления запретных слов Эдмунд никак не ожидал и едва не рассмеялся, но все же сдержался.

– Чтоб тебя, чертов ублюдок! Тупой гунн! Говнюк! – Мальчишка в халате бросал английские ругательства так, словно швырял гранаты. Потом, вытянув руку, ткнул в Эдмунда: – Ты. Томми. Черта с два. Ты.

– Черта с два, – с удовольствием повторил Эдмунд, и шайка подхватила слова, вопя на все лады:

– Черта с два! Черта с два! Еще… bitte!

– Черта с два, – сказал Эдмунд и добавил кое-что от себя: – Черта с два… ссыкун… и дерьмо… и… педик!

– Ссыкун! Дерьмо! Педик!

Эдмунд одобрительно кивал. Контакт цивилизаций протекал успешно. Все расслабились. Вожак довольно улыбался, а вот мальчишке в спасательном жилете ругательств было мало, и он все нарезал круги, с завистливой ухмылкой трогая шерстяной джемпер Эдмунда, бормоча что-то под нос.

– Дитер! Lass ihn in Ruhe![27] – прикрикнул на него вожак, но Спасательный Жилет то ли не услышал, то ли не мог остановиться, потому что вдруг с силой потянул за джемпер.

Эдмунд попытался отцепить костлявые пальцы, но мальчишка не отступал. Не зная, как быть, Эдмунд схватил его за плечи и с легкостью, удивившей обоих и придавшей ему уверенности, оторвал от земли и отбросил от себя. Упав, Спасательный Жилет тут же вскочил и, угрожающе ворча, скрючив пальцы, бросился на Эдмунда, норовя вцепиться ему в лицо. Остальные обступили их полукругом, крича, вопя и даже рыча. Спасательный Жилет обхватил Эдмунда за шею, но для «замка» ему недоставало физической силы, а нервная энергия рассеялась слишком быстро, и Эдмунд без особого труда вывернулся, прижал мальчишку к земле и для верности придавил коленом. Жилет вертелся, крутился и плевался, но ничего более сделать не мог. Отдельные вопли зрителей слились в единый безумный клич «Tote! Tote! Tote!»[28]. И только тут Эдмунд понял, что дети подбадривают вовсе не своего товарища, а его, призывая прикончить мальчишку. Тот уже не дергался, растратив силы и пыл, он просто лежал, покорно ожидая любого исхода.

«Tote! Tote! Tote!» – кричали дети. Эдмунд уже догадался, что это значит.

Вожак выступил вперед и протянул ему палку – по-видимому, для нанесения последнего удара. Эдмунд взял ее из вежливости, но использовать по назначению не стал и, убрав колено с груди поверженного противника, выпрямился. Спасательный Жилет отполз в сторону под улюлюканье приятелей.

Глядя на Эдмунда с нескрываемым восхищением, вожак стряхнул пыль с его шортов.

– Хороший томми. Чертов хороший томми. Ich heisse Ozi[29].

Эдмунд протянул руку:

– Эдмунд.

Ози не ответил на предложенное рукопожатие; секунду-другую он смотрел на протянутую руку, а потом заговорил, обращаясь к кому-то еще:

– Mutti. Er ist in Ordnung. Er ist ein guter Tommy. Er wird mir helfen[30].

Он замолчал, прислушиваясь, словно ожидая ответа, одобрения невидимого собеседника, затем, вероятно получив указание, кивнул и повернулся к Эдмунду:

– Хороший томми, давай циггиз. – Ози изобразил, что курит, ткнул себя в грудь и, потерев в предвкушении удовольствия живот, указал на сараи, возле которых горел костер: – Ты приносить. Das ist mein Haus[31]. – Он посмотрел в сторону живой изгороди, окружавшей виллу Любертов. – Ist das dein Haus?[32]

Объяснить, кто тут и чем владеет, Эдмунд не мог, а потому он кивнул и ответил:

– Das ist mein Haus.



Когда Рэйчел за обедом спросила, можно ли разрешить Люберту пользоваться роялем, Льюис не сразу понял, о чем речь.

– Как ты думаешь, нам стоит позволить ему играть? Я как-то не уверена. Меня беспокоит, что это может усложнить все.

– Почему? – спросил Льюис.