Неоновые росчерки

— Кубинец, — поправила я.

— Чего-то он какой-то больно рыжий для кубинца, — скептически заметила Логинова.

— Он красит бороду и волосы, — я пожала плечами. — Гильермо думает, что рыжий цвет более воинственный.

— Ну, ему вроде идёт, — оценила Лерка.

Мы увидели, как хозяин бара «Сантьяго-де-Мос» забирается в один из грузовиков без фуры.

Флорес обожал свой огромный черно-серебристый International с черепом и костями на обоих дверцах.

Грузовик глухо рыкнул, эффектно выпустил дым из сверкающих вертикальных патрубков и тронулся с места.

Лерка быстро, но ласково повернула ключ, Субару, заикнувшись, плавно завёлся. Логинова положила руку на рычаг коробки передач, но я осторожно коснулась её кисти и проговорила:

— Не торопись, Гильермо очень осторожный, подозрительный и жутко мнительный. Если даже ему просто покажется, что есть намек на слежку, он не поедет к моему дяде.

— А ты уверена, что он вообще поедет к Сигизмунду Владиславовичу? — хмыкнув, спросила Лерка.

— Нет, — качнула я головой, — но в годы… бурной и незаконной деятельности моего любимого дяди, именно Гильермо предоставлял ему укрытие и место для хранения… разного товара. Так что логично предположить, что и сейчас дядюшка со своими друзьями в одном из предоставленных Гильермо укрытий… Уже можно ехать, Лер.

— Отлично, — Логинова надавила на газ и Форестер плавно выехал из укрытия, между домами, где мы прятались от тени от посторонних глаз.

— Держи дистанцию и не гони, — предупредила я, внимательно глядя на массивный грузовик, подъезжающий к перекрестку.

— Поняла, — вздохнула Лерка. — А если мы спалимся перед этим Гильермо, он надолго заляжет на дно?

— На пару-тройку месяцев однозначно, — ответила я.

— Ясно-понятно, — мрачно ответила Лерка.



ВАЦЛАВ ТОКМАКОВ



Понедельник, 23 марта.



Он балансировал между бессознательной полукоматозным состоянием и болью. Боль жила и пульсировала во всех его ранах, беспокойно ворочалась под засыхающими корками крови и бинтами. Боль не желала уходить, несмотря на вколотые ему анестетики.

Вацлав снова, в который раз, разлепил отяжелевшие пересохшие веки и уставился в потолок больничной палаты. Каждый раз, когда он открывал глаза после, наполненного ужасами пережитых моментов, бредового беспамятства, он видел одну и ту же картину: бежевый потолок, серо-белые стены, телевизор, дверь и окно, в котором виднелся высокий строительный кран.

Из-за этого, Вацлаву казалось, что время или стоит на месте, или каждый раз, он начинает день заново.

Но в этот раз всё было иначе — в палате кроме него кто-то был. Вацлав почувствовал движение слева и слабый запах табака.

Токмаков скосил глаза в сторону и заметил человека, сидящего в кресле, рядом с его больничной кроватью.

— Доброе утро, Вацлав, — произнес знакомый низкий голос.

Токмаков, помимо боли, ощутил, как его от наваливающегося страха судороги скручивают его мышцы.

— Ты… — прохрипел он слабеющим и срывающимся голосом.

— Я, Вацлав, я, — над перебинтованным и почти неподвижным телом Токмакова склонилось усатое лицо Датчанина.

— Здравствуй, дерьмоеда кусок, — беззлобно бросил Датский. — Как поживаешь? Ладно, не отвечай. Вижу, что паршиво.

— Что… тебе…

— А, что нужно? — Датский был обманчиво добродушным. — Да видишь ли, Вацлав, тут уважаемые и влиятельные люди интересуются, что стало с бумагами из твоего замечательного сейфа.

За дверью палаты послышались чьи-то голоса, кто-то прошел совсем рядом. У Вацлава мелькнула мысль позвать на помощь. Но Датский, поняв намерение Токмакова, двумя пальцами взял его за кадык.

— Не делай глупостей, Вацлав — это чревато, — покачал головой Датский. — Лучше скажи мне, что стало с содержимым из твоего сейфа? Где оно? Где бумаги? Люди беспокоятся, знаешь ли. Ну? Чего заткнулся? Говори, Вацлав. Я здесь от Мирбаха и ему жутко интересно, куда, по твоей неосмотрительности, пропали важные документы.

— Я… я н-не знаю… — прохрипел Токмаков.

Страх смешивался с приступами боли в теле. Вацлав с трудом мог соображать.


— Это не тот ответ, за которым я пришёл, — с этими словами Датский медленно, но жестко надавил на одну из ран Вацлава.

Токмаков зажмурился от боли, сдавленно замычал. Датчанин, зажав ему рот, надавил сильнее.

— Напоминаю, кретина кусок, у тебя в сейфе содержались бумаги, изобличающие подробности твои общих дел с корпорацией «Медеор». Ты хоть понимаешь, что сделают с тобой и с твоей семьей, если эти бумаги попадут не в те руки?

Да, Вацлав понимал, но ему было трудно сосредоточиться и вспомнить все происходящее. Все его воспоминания затмевала боль и страх за Клима. Он до сих пор точно не знал, что с его женой и сыном, и со всеми остальными родственниками.

— Теб-бе… лучше… спросить тех… — Вацлаву с трудом удавалось произносить слова.

— Кого спросить? — вскинул брови Вацлав. — Тех малолетних бандюг? Хочешь сказать, что это они забрали бумаги? Да? Я должен в это поверить? Вацлав…

Датский изобразил отчаянный вздох.

— Я знаю, что Прохор Мечников и его друзья, пришли мстить тебе. Понимаешь? Тебе, Вацлав! Откуда им знать, что лежит у тебя в сейфе?! С чего им вообще туда лезть?!

Вацлав хотел ответить, но поперхнулся и закашлялся. Раны вокруг рта, на лице обожгло болью. Токмаков почувствовал, как по коже лица медленно заструилась кровь.

— Чёрт бы тебя побрал, Вацлав, — проворчал Датчанин.

Он взял с тумбочки стакан с водой, затем встал из кресла и помог Токмакову приподняться. Датчанин поднес к губам Вацлава стакан с водой и тот с жадностью начал глотать воду.

— Полегчало? — спросил Датчанин, когда Вацлав вдоволь напился.

Тот едва заметно кивнул.

— Тогда говори.

— Они угрожали моему сыну, — Вацлав только сейчас сумел это вспомнить.

— И?мнадавил Датский.

— И я сказал… пароль.

Датчанин несколько секунд, с каменным лицом и тяжелым взглядом молча смотрел на Вацлава.

— Они бы уб… убили его!.. — тяжело дыша, проговорил Вацлав.

— А теперь его, скорее всего, убьют люди, которых ты подставил. Радуйся, что твоей женушки нет в живых, иначе тебя, как минимум, заставили бы смотреть, как её насилуют стадо каких-нибудь гостей из Средней Азии. Что? Чего ты на меня так уставился?

Датчанин недоуменно нахмурил брови.

— А-а… — он ухмыльнулся в свои густые усы. — Так ты не знал? Один из тех сопляков, что захватили твой дом, пристрелил её, когда она помогла вашему сыну сбежать.

— Т-ты… Ты… лжёшь!.. — глухо прорычал Токмаков.

— Зачем мне это? — пожал плечами Датский. — Мне похрен на тебя, твою жену и твоего сына, Вацлав. Поэтому говорю, как есть. Сам виноват, нужно было хотя бы иногда исправно исполнять свои обязанности.

Он оглянулся на дверь палаты, за которой вновь послышались шаги.

— Значит, эти мальчишки выгребли содержимое сейфа? — уточнил Датчанин.

Вацлав слабо кивнул.

— Ты видел или, может быть, слышал, куда они их подевали? Где спрятали? Их обыскивали Вацлав и ни при ком из них, не были обнаружены никакие документы.

— Их… главарь… этот…

— Мечников?мподсказала Датчанин.

— Д-да… — вновь выдавил Токмаков. — Он спрятал их… где-то… в доме…

— В доме, в котором, в этот самый момент, орудует УГРО, — покачал головой Датчанин и поднялся из кресла. — Ты создал мне и многим уважаемым людям очень много проблем, Вацлав. И сейчас, ты уж прости, но мне придется решить одну из них.

В правой руке Датчанина блеснул шприц с блекло-желтоватой жидкостью.

Глаза Токмакова округлились, он было закричал, но Датчанин коротким ударом ладони лупанул его по кадыку.

Вацлав со свистом засипел, выгнулся на кровати.

— Тихо, не дёргайся так, а то долго мучится будешь, — издевательски проворковал Датчанин. — Это Андромедотоксин, он постепенно и безболезненно начнет угнетать твою центральную нервную систему. Потом ты ослабеешь и просто уснёшь. При вскрытии…

Датский пожал плечами.

— Очень внимательный и придирчивый судмедэксперт может что и обнаружит, но… сам понимаешь, пока поднимут дело, пока обвинение сможет что-то доказать. В общем никто особенно запариваться о твоей смерти не будет. Особенно в свете тех должностных преступлений, о которых скоро будут трубить большинство наших вездесущих СМИ.