Королевство

Я не спросил, почему мы этого не сделали.

– И о каких шумах речь? – спросил я.

– Местные спрашивают, не потому ли я купила машину, что крышу можно опустить. Здесь лето длится полтора месяца – так ведь они рассуждают. Рой, а ты знаешь, в чем причина?

– Цвет?

– Ну какой же ты шовинист! – рассмеялась она. – Название. «Сонет». Знаешь, что это такое?

– «Сааб».

– Поэтическая форма. Стихотворение о любви – в нем два четверостишия и два трехстишия, всего четырнадцать строк. Мастером жанра был итальянец Франческо Петрарка, безумно влюбленный в женщину по имени Лаура, – она была замужем за графом. За свою жизнь Петрарка написал триста семнадцать сонетов в ее честь. Немало, а?

– Жаль, что она была замужем.

– Ничуть. Ключ к страсти кроется в том, что ты не можешь целиком и полностью завладеть тем, кого любишь. Так уж непрактично устроены люди.

– Правда?

– Судя по всему, тебе есть чему поучиться.

– Наверное. Но никаких шумов я не слышу.

Она посмотрела в зеркало:

– Шум есть, когда я завожу машину по утрам, – он пропадает, когда машина нагревается. Припаркуемся чуть подальше, чтобы двигатель остыл.

Она включила поворотник и свернула на лесную дорогу. Судя по всему, она и раньше здесь ездила – вскоре она свернула на дорогу поу́же и остановилась под низко свисавшими еловыми ветками.

Я не был готов к тишине, резко наступившей, когда она заглушила двигатель. Тишине, которая, как я инстинктивно почувствовал, что-то предвещала, потому что повисшее напряжение словами было не разрядить. Я уже был убийцей, но не смел ни пошевелиться, ни взглянуть на нее.

– Так расскажи мне, Рой. Ты в последнее время встречался с девушками?

– Кое с кем.

– Кто-то особенный был?

Я помотал головой. И скосил глаза на Риту. На ней был красный шелковый шарф и свободного кроя блузка, но я отчетливо рассмотрел контуры груди. Юбка чуть-чуть задралась, и мне были видны голые колени.

– Ты с кем-нибудь… с кем-нибудь это делал, Рой?

Я почувствовал, как у меня сладко засосало в животе. Я подумывал соврать – но чего я этим добьюсь?

– Не всё, нет, – ответил я.

– Хорошо. – Она принялась медленно стягивать с себя шелковый шарф. Три верхние пуговицы на блузке были расстегнуты.

Член у меня затвердел – почувствовав, что он задирает штаны, я положил руки на колени, чтобы скрыть это. Я ведь понимал, что во мне бушуют гормоны, – нельзя исключать вариант, что я совершенно неверно оцениваю ситуацию.

– Дай-ка я проверю, научился ли ты держать девушку за руку, – сказала она, положив правую руку мне на колени.

Тепло как будто перекинулось с ее руки на мой член – на секунду я испугался, что тут же кончу.

Я не сопротивлялся, а она взяла мою руку, потянула к себе, слегка распахнула блузку, и моя рука оказалась внутри – на бюстгальтере, на левой груди.

– Рой, ты ведь долго этого ждал. – Словно воркуя, она засмеялась. – Ты нежно держишь, Рой. Слегка сожми сосок. Уже не совсем юным девушкам нравится, когда с ними обращаются чуть пожестче. Эй-эй, это перебор. Вот так. По-моему, у тебя талант, Рой.

Она наклонилась ко мне и, держа мой подбородок большим и указательным пальцем, поцеловала. В Рите Виллумсен все было огромное, и язык тоже – шершавый и сильный, он, словно угорь, обвился вокруг моего. И вкуса в ней было больше, чем в тех двух девушках, с кем я целовался с языком. Он был не лучше, а больше. Может, его было даже слишком много – я быстро завелся и дошел до предела. Она прервала поцелуй.

– Но нам придется немного пройтись. – Она улыбнулась и, засунув руку мне под футболку, погладила мою грудь.

И я почувствовал, что успокаиваюсь, хотя от возбуждения был готов горы свернуть. От меня ведь многого не требовалось – она сидела за рулем и решала, насколько сильно разгоняться и куда ехать.

– Давай прогуляемся, – сказала она.

Я открыл дверцу и вышел – громко и пронзительно щебетали птицы, стоял дрожащий летний зной. Лишь тогда я заметил, что на ногах у нее синие кроссовки.

Мы шли по тропе, извивавшейся вдоль склона. Время отпусков, на дорогах и в деревне народу было меньше, а шансы встретить кого-то здесь, на высоте, сводились к минимуму. И все же она попросила меня отстать от нее метров на пятьдесят, чтобы, если она подаст сигнал, я успел спрятаться в лесу.

У вершины тропы она остановилась и поманила меня рукой.

Она указала на красный домик под нами.


– Этот – мэра, – сказала она. – А вон тот, – она указала на нечто напоминавшее пастушью хижину, – наш.

Я не совсем понял, что она подразумевала под словом «наш» – ее и мой или ее и мужа, – но понял, что направляемся мы туда.

Она открыла дверь, и мы вошли в нагретую солнцем комнату, наполненную спертым воздухом. Закрыла за нами дверь. Сбросила с себя кроссовки и положила руки мне на плечи. Даже босиком она была выше меня. Последний отрезок мы прошли пешком, и оба тяжело дышали. Так тяжело, что во время поцелуя пыхтели друг другу в рот.

Ее руки расстегнули мой ремень, словно это было самое привычное для нее дело, я же боялся крючков на ее бюстгальтере – они, как мне показалось, предназначались мне. Но это, видимо, было не так: она провела меня в комнату с задернутыми шторами – наверное, хозяйскую, – толкнула на кровать, и я смотрел, как она раздевается. Затем она подошла – ее кожа была холодной от высохшего пота. Она целовала меня, терлась о мое голое тело, и вскорости мы оба снова покрылись потом, как два мокрых скользких тюленя, обвившиеся вокруг друг друга. От нее сильно и приятно пахло, и она била меня по рукам, если я вел себя слишком назойливо. Я был то чересчур активным, то невыносимо пассивным, но наконец она взяла дело в свои руки и направила меня.

– Не шевелись, – сказала она, неподвижно сидя верхом на мне. – Просто почувствуй.

И я почувствовал. И подумал, что теперь Рой Опгард официально уже не девственник.



– Я думал, завтра, – сказал дядя Бернард, когда я вернулся.

– Что?

– Экзамен на права.

– Так он и есть завтра.

– Да? Ты так ухмыляешься, как будто уже его сдал.





32




На восемнадцатилетие дядя Бернард подарил мне «Вольво-240».

Я даже дара речи лишился.

– Юноша, не смотрите на меня так, – сказал он смущенно. – Машина не новая, нечего устраивать представление. А вам с Карлом машина нужна – не ездить же всю зиму на велосипедах.

С точки зрения механика, «Вольво-240» – идеал: запчасти достать легко, хоть модель и сняли с производства в 1993-м, а при надлежащем уходе на ней всю жизнь можно проездить. У моей слегка истерлись шаровые шарниры и втулки передней подвески, а также крестовина промежуточного вала, но все остальное – как новенькое, ни следа ржавчины.

Я сел за руль, положил новенькие водительские права в бардачок, повернул ключ зажигания, а когда направился к шоссе и проехал табличку с названием Ус, до меня наконец дошло. Что дорога не кончалась. И не кончалась. Что перед красным капотом лежал целый мир.



Лето выдалось долгим, теплым.

Каждое утро я отвозил Карла в супермаркет – туда он устроился работать на лето, – а потом ехал в мастерскую.

И за эти недели и месяцы я стал не только опытным водителем, но и пусть не опытным, но во всяком случае – по мнению Риты Виллумсен – сносным любовником.

Обычно мы встречались до обеда. Каждый приезжал на своей машине, и парковались мы на разных лесных дорогах, чтобы никто не решил, что мы вместе.

Рита Виллумсен выдвинула лишь одно требование:

– Пока мы вместе, с другими девушками ты не встречаешься.

На то было три причины.

Первая: она не хотела заразиться какой-нибудь венерической болезнью, которые, как она знала от врача, гуляли по деревне, ведь парни вроде меня всегда находят себе шлюх. Дело не в том, что она до смерти боялась подцепить хламидий или лобковых вшей – все эти проблемы быстро уладил бы врач в Нотоддене, – но иногда Виллумсен по-прежнему требовал выполнения супружеского долга.

Вторая: влюбляются даже шлюхи – и тогда они стараются найти объяснение каждому слову, произнесенному парнем, отмечают все колебания, присматриваются к любой неафишируемой прогулке по лесу, пока не выяснят то, что им знать не положено, и не устроят скандал.

Третья: она хотела меня удержать. Не потому, что я представлял собой что-то выдающееся, просто смена любовника в такой маленькой деревне, как Ус, сопровождалась слишком большим риском.

Если кратко, требование исходило из того, что Виллумсен не должен ничего знать. И опять же, причина была в том, что Виллумсен, будучи дальновидным бизнесменом, настаивал на форме личной собственности, и, как говорится, у госпожи Виллумсен не было других прелестей, кроме чисто физических. Она просто-напросто зависела от мужа, благодаря ему она жила той жизнью, какой хотела. Меня это устраивало – у меня вдруг тоже появилась своя жизнь.

По ее собственному выражению, у госпожи Виллумсен было образование.

Она родилась в хорошей семье в одной из деревень, расположенных на равнинах Восточной Норвегии, а когда отец растратил семейное наследство, променяла бедность на стабильность, выйдя замуж за необаятельного, но состоятельного и предприимчивого торговца подержанными автомобилями, и, будучи двадцатилетней, убедила его, что не принимала противозачаточные, а проблема, видимо, была в его головастиках.

И всем тем красивым словам, манерам, ни на что не годной живописи и бесполезной литературе, которые ей не удалось навязать ему, она теперь учила меня. Показывала картины Сезанна и Ван Гога. Читала вслух «Гамлета» и «Бранда»[10].

И «Степного волка»[11], и «Двери восприятия»[12] – я-то считал тогда, что это группы, а не книги. Но первым делом она читала сонеты, написанные Франческо Петраркой в честь Лауры. Обычно на нюнорске и чуть дрожащим голосом.