Дикая весна
Часть 40 из 96 Информация о книге
– Я хочу рассказать, – говорит Юнатан Людвигссон. – Рассказать о чем? – О том, что я сделал. * * * Карин Юханнисон роется среди оружия и гранат в вагончике-прицепе – предельно осторожно, чтобы ничего не случилось. Она всерьез испугалась, когда начал пищать будильник, лежавший под подушкой на одном из стульев. На мгновение у нее мелькнула мысль, что вагончик и тайник заминированы, что ее сейчас разорвет на атомы, как тех бедных девочек. А это был всего лишь гребаный будильник. Но за те краткие секунды, пока он звонил, у нее перед глазами прошла вся ее жизнь. Калле, мама, папа, все ее любовники, Зак. Как ей страстно хотелось прижаться к нему в те секунды, забрать его с собой туда, куда, как она думала, ей сейчас придется отправиться… А потом наступила тишина. Стало тихо и одиноко, и она вдруг поняла, чего ей не хватало в жизни. Собственно, Карин подозревала это и раньше, знала, что у нее должно быть такое желание, но не испытывала его. Но тут неродившиеся дети проплыли у нее перед глазами, и она ощутила желание, какого не испытывала до сих пор и даже не ожидала от себя, – страсть, которая больше самой страсти, жадность до новой жизни, когда сама жизнь вот-вот прервется. Словно все прояснилось лишь теперь, когда она чуть было не стала жертвой гигантской катастрофы. Так все и меняется в жизни: медленно и незаметно, а потом вдруг и резко. Но это была не бомба. А всего лишь будильник. * * * Свен Шёман спит, свернувшись калачиком на диване в комнате отдыха. Он переговорил с Карин об оружии и взрывчатке, обо всем, что нашли в вагончике, но у него нет сил даже думать о том, чтобы снова допрашивать Людвигссона. Пора спать, и ему, и Свену, чтобы они могли проснуться и взглянуть на все свежим взглядом, охватить это самое запутанное, самое трудное расследование, в каком ему когда-либо доводилось участвовать. От этого дела у него возникает чувство, будто он находится в гуще событий, движимых какими-то внутренними механизмами, на которые он, все они ни черта не могут повлиять. Тут в его сне раздается стук. – Свен, Свен! Но он не хочет просыпаться. Старое тело, старый, но ясный мозг хочет спать, раскладывая впечатления дня в аккуратные ящички, которые можно потом сгруппировать иным, более понятным способом. Но кто-то хочет другого. Кто-то трясет его. – Свен, Свен! Проснись! Он садится. Протирает глаза. Видит, кто стоит перед ним, – это ассистент Антоншерна, умный молодой человек, однако ему всего лишь двадцать пять, он слишком молод для полицейского. – Он хочет рассказать, – сообщает Антоншерна. – Кто и что хочет рассказать? – Людвигссон хочет рассказать о том, что произошло. О том, что он сделал. Свен встает, распрямляет спину. – Сколько времени? – Половина пятого. Уже светает. * * * У нас есть силы, мы можем посылать вам сообщения, не так ли? Мы не такие маленькие и бессильные, как вы все думаете, мы можем помочь вам, Малин, мы правда можем помочь. Но для этого ты должна поверить, что мы существуем, – если ты не будешь верить в нас, мы исчезнем, и нас больше не будет. Мы сейчас у мамы. Мы сидим на краю ее кровати, шепчем ей слова любви, а кто-то приближается к ней по коридору – медленно, медленно приближается человек, который незаметно пробрался по подземным ходам больницы и поднялся по лестнице на девятый этаж и который теперь, как невидимка, крадется к ее палате. Мы хотим помочь ему, потому что хотим забрать тебя к себе, мама. Мы не можем больше без тебя, и мы знаем, что тебе больно, так больно – и эта боль навсегда останется с тобой. И тем не менее тот врач считает, что тебе лучше, и, возможно, мы могли бы сейчас помочь тебе, мама, но мы не будем этого делать. Дверь в твою темную палату открывается. Человек в черном капюшоне входит. А мы исчезаем, шепнув тебе на ухо: «Скоро мы увидимся, мама!» * * * Ханна Вигерё чувствует, как воздух кончается. Он исчезает медленно; неожиданно ее словно завернули в вату, она пытается дышать, но у нее не получается. «Я заметила, что вы только что были здесь, девочки. Я знаю, чего вы хотите. И я хочу того же. Поэтому я не стала бы сопротивляться, ни капельки, даже если б могла чисто физически оказать сопротивление. Но и моя воля не борется. Я хочу того, что сейчас произойдет, и могу контролировать свой самый базовый инстинкт. Нет. Не могу. Я хочу дышать, дышать, но и не хочу. Кто-то шепчет “прости, прости меня”. Я хочу, чтобы тот, кто прижимает подушку к моему лицу, смог задушить меня. Но я все же пытаюсь дышать. Тот, кто давит, налегает сильнее. Воздуха нет, все становится черным и белым и черным, я покидаю убогую палату, вижу, как комната превращается в черную точку, чтобы потом взорваться белым светом пылающей магнезии и белого фосфора – и я уже по другую сторону. Я чувствую, что вы здесь, мои девочки. Мама пришла к вам. Я зову вас. Мира! Тюва! Снова и снова я выкрикиваю ваши имена. Вы здесь, но вы не слышите и не видите меня. Но вы здесь. Я это точно знаю. Обещаю, что никогда не устану вас искать».