Чейзер. Крутой вираж

Почему-то Лайза вдруг только теперь напугалась, что на ее обнаженной ключице гость разглядит контуры Печати, и тогда будут другие вопросы, совсем другие. Она скосила вниз подбородок и с облегчением обнаружила, что по неясной причине тату сделалось почти невидимым – так иногда бывало, – спряталось.

«Слава Создателю! Слава-слава-слава – Мак его не видит!»

– …Наверное, вчера вечером ты вторглась в мое личное пространство вовсе не для того, чтобы я посчитал тебя легкомысленной особой, а для чего-то другого, но я тебя недопонял. И поэтому я прошу у тебя прощения. Прошу его искренне, а не по принуждению, – думаю, это важно.

В этот момент она посмотрела ему в глаза – в те самые зеленовато-коричневые омуты, которые делались такими притягательными, стоило в них появиться мягкости, нежности и доброте, – и ощутила, как медленно и почти неохотно отогревается сердце.

Это ее Мак. Все тот же Мак. Способный признать ошибку, способный сказать «прости» – и да черт с ним, что для этого ему пришлось ее связать: уже не обидно, уже почти смешно. И пусть он говорит, пусть говорит еще – это важно, ей это очень нужно.

Сидящий напротив Чейзер на секунду склонил голову, посмотрел на ладони, вновь перевел на Лайзу взгляд.

– Да. Мужчины тоже ошибаются.

Сердце потеплело еще на градус; теперь не мешал даже скотч на губах – главное, не заткнуты уши; она бы слушала эту речь вечно.

Он хотел добавить что-то еще, но в эту минуту прозвучал дверной звонок, и Мак тут же напрягся, сформировался в стальной камень, прищурился:

– Ты кого-то ждешь?

«Му-му! – промычала Лайза, силясь произнести „лапшу“. – Лап-шу!»

Но Чейзер не понял. Второй раз он спрашивать не стал, скотч отрывать, впрочем, тоже; просто прошел в короткую прихожую, отпер замки и распахнул дверь.

На пороге стоял низкорослый, щуплый и узкоглазый парнишка с объемным и хрустким пакетом в руке. Увидев в дверном проеме гигантскую, почти вдвое превосходящую его по росту фигуру Чейзера, посыльный задрал голову и едва заметно просел в коленях, раскрыл рот. А стоило его черным глазам-уголькам наткнуться на сидящую в комнате связанную девушку – девушку-пленницу! – как ирашиец подобрался и моментально собрался дать деру.

Мак тут же поймал его за короткий галстук, притянул к себе и вынул из трясущейся руки бумажный пакет.

– Доставка еды? – спросил грубо.

Коротко стриженная голова дернулась вверх-вниз на тонкой шее; напомнив смыв в туалете, повторил движение и выступающий кадык.

Чейзер принюхался.

– Лапша?

Трясущийся ирашиец, галстук на шее которого затягивался все сильнее, нервно кивнул еще раз.

– А мы тут, – он жестом указал себе за плечо, – играем в садо-мазо. Тебя такое возбуждает?

– Н-нет.

– А нас – даже очень. Ты, в общем, иди, – в ладонь посыльного ткнулась бумажная купюра. – Вот только консьержа донимать жалобами не надо – сам понимаешь, старый дяденька, зачем ему потрясения? Так ведь?

– Т-т-так.

– Молодец. Иди.

Чейзер выпустил из пальцев галстук, убедился, что обтянутая фиолетовой шелковой рубашкой спина через секунду мелькнула уже у лифта, после чего закрыл дверь и поставил пакет у стены.

– Лапша, – повторил он задумчиво. – Лапша, надо же…

Лайза смеялась сквозь скотч. Над удивленным выражением лица Мака, над ошалевшей физиономией посыльного (наверное, теперь ее адрес навсегда включат в черный список), над ситуацией, которую так легко можно истолковать двояко. Садо-мазо! Конечно! Бедный мальчишка…

Чейзер вернулся на прежнее место, оседлал стул и взглянул на смеющуюся пленницу с застывшими в глазах веселыми искорками.

– Думаешь, он мне поверил?

– Ум-ум.

– Вот и я думаю, что не поверил. Так на чем мы остановились?

Она скользнула по его фигуре глазами: «Давай говори-говори, не останавливайся».

– Ах да, на моем извинении. Что ж, за вчерашнее я прощения попросил; преклоню теперь голову и за то, что повел себя после гонки как дурак – виноват, не ожидал, обиделся. В общем, высказался.

Лайза улыбалась сквозь скотч; морщины на ее лбу разгладились, в душе набухли бутоны готовых распуститься роз.

– И посему, раз уж я решил исправить ситуацию до конца, – продолжил Чейзер, – у меня остался только один вопрос: хочешь ли ты, чтобы я отогнал «Мираж» на починку сегодня? Или желаешь завтра привести его в мой гараж самостоятельно?

Лайза, не пытаясь этого скрыть, зажмурилась от удовольствия. Что? Не далее как этим утром она собиралась отказаться от предложенной помощи, собиралась чинить «Мираж» сама? А также собиралась дуться до последнего, ходить гордой и рычать «Не буду отвечать» на каждый звонок?

Она передумала!

Нет, конечно, она ни за что не будет больше «стелиться», да и вообще, кто сказал, что она не учится на своих ошибках? Но шанс заново побывать у Чейзера в гараже она ни за что не упустит, ведь это не только (что важнее всего) шанс на продолжение общения, но и шанс увидеть (что менее важно, но приятно) могучий торс обнаженного по пояс самого Мака Аллертона. А по этому зрелищу она определенно соскучилась.


– М-м-м-м! – радостно закивала Лайза и вновь забила пяткой по стулу. – М-м-м-м!

– Это, я так понимаю, ответ «да»?

– М-м-м-м!

– Отлично, осталось решить, на какой из вариантов, а там можно тебя и развязывать.

И они – гость и хозяйка – выжидательно уставились друг на друга.





* * *


Нынче мужчины извиняются иначе: в худшем случае мямлят нечто злое, мол, ты сама меня вынудила, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, и, даже будучи прижатыми к стенке, стараются переложить вину за собственное скотское поведение на женщину. В лучшем случае они признают-таки ошибки, но делают это с помощью длительного стояния под дверью с дешевым или дорогим (тут все зависит от материального положения) букетом в руке, выпрашивают прощение с помощью выражения глаз как у побитого щенка или же засыпают дамский мобильник тысячью смс в сутки: «Дорогая, я был неправ!» – смайлик, поцелуйчик, снова смайлик, бьющийся лбом об пол…

Ни один из вышеперечисленных методов не сработал бы с Лайзой: ни тортики, ни подлизывания, ни примирительное «Ты ведь больше не злишься, красотка?», ни «Давай забудем», ни тонны смс и уж точно ни попытка переложить вину на нее.

И Мак это знал.

Как чувствовал он и то, что она совершенно не обидится на связывание, если услышит правильные и нужные слова, а такие он говорить умел.

Вот ведь чертяка…

Синева за окном уплотнилась; золотились шапки фонарей, колесили по дороге машины, пьянчужки ругались внизу у магазинчика, пытаясь решить бессмысленные философские вопросы. Вместо коротких шорт на ногах теперь были теплые и мягкие пижамные штаны, на плечах – короткий халатик.

Кожа горела. От веревок, от его прикосновений, когда развязывал.

Другой бы не посмел себя так вести – нагло, грубо, жестко, – а Мак смел.

Она млела от него. Потому что за беспринципностью скрывалась человечность, за наглостью – оправданный напор, за жесткостью – желание уладить конфликт. Веревки? Пусть будут веревки.

Как хорошо, что он пришел, и как хорошо, что завтра она увидит его вновь.

«Все только начинается».

Даже если ты это вроде бы уже проходил, теперь начаться все может совершенно иначе.

Лайза, плавая в радужном пузыре-мечте, смотрела на проспект; с балкона тянуло теплом и свежестью.

Нордейл, Уровень четырнадцать.

Прекрасный вечер, прекрасный август нового двести шестнадцатого года.





Глава 8




Чувство дежавю оглушало: Лайза вновь тонула в пересечении реальностей – новой и той, старой, что еще не началась, прожитой в будущем.

Тот же знакомый до мелочей дом, та же коричневая гостиная, тот же ковер без рисунка и кожаный диван, тот же (не передвинутый еще) широкий плоский телевизор.

Она знала даже, в каком шкафчике хранилась надетая сейчас на мощный торс Мака серая хлопковая футболка с двумя вышитыми на груди буквами «B.T.» – в среднем, сразу над плавками; он не складывал ее вчетверо, как часто делали другие мужчины, – скручивал валиком.

Ее сознание двоилось.

Было. Не было. Было. Не было. Было, но давно.

Свежий и бодрый хозяин дома сидел в кресле, листал журналы – их она тоже видела (увидит позже, принесенные из подвала) – и говорил; Лайза слушала вполуха – тонула в наваждении «Я здесь живу… жила»: переводила взгляд с одного предмета на другой, подолгу рассматривала их, что-то вспоминала, изредка шевелила губами.

– Конечно, проще всего было бы форсировать движок с помощью обычной смены поршней, шатунов и клапанов, но я бы не стал идти легким путем. Корпус «Миража» позволит сделать своп – полную замену двигателя, если ты, конечно, этого хочешь…

Зашелестели страницы; темноволосая голова склонилась над схемами и рисунками.

Все верно, он и раньше отказывался улучшать заводские характеристики, применяя полумеры; отказался и в этот раз. Сейчас он скажет, что ее «Ли» можно заменить на «АльтИкс», компрессорный «Турбо-В2К», но лучше всего будет сразу же поставить в него «Авалон» – тот самый легендарный «Авалон1/5», лучше которого Комиссия еще ничего не изобрела.