Мир Дому. Трилогия (СИ)

– Ну что, крысюки… – Смола суров и глядит чуть в сторону. – Первый день декады. Охота. Припоминаете? Жрали мясо?
Все трое молчат. Молчат – и, опустив головы, рассматривают носки своих убитых ботинок.
Смола фыркает.
– Молчим? Ну‑ну… Не советую в молчанку играть, крысюки…
Я бы тоже не советовал. Тут закон простой – имей смелость ответить тогда, когда тебя спросят. И еще проще – выполняй, что тебе сказано и не подставляй бугров перед капо. Впрочем, вопрос задан для проформы – не водится у нас благородных донов, отпускающих грехи никчемным ублюдкам…
– Да мы чо… Жрать охота было – вот и жрали, – говорит С‑2‑99. Он явно посмелее Сыкуна и Щеки – и, кажется, решает взять ответку на себя. – За завтраком какие‑то сопли давали… Мы же отработали потом, чо, нет?
Смола безразлично пожимает плечами. Хотел жрать – не оправдание. Мы все изо дня в день хотим жрать. Это не повод. Но, кажется, новичок решил показать, что он не робкого десятка, и взял на себя разговор. Только это не прокатит. Какой другой косяк, может, и можно простить – и даже признать смелость Девятого, ведь тот взял на себя разговор с бугром… Но крысятничество наказывается по всей строгости, снисхождений тут нет. И Смола, повернув голову ко мне, кивает:
– Лис. Делай.
Я только того и жду. Толкнувшись руками от полки, я сигаю вперед – и с маху бью правой в брюхо Сыкуну. Он стоит ко мне боком, он не ждал команды и не успевает отреагировать – и рука врезается прямо в подвздошье. Одним выдохом он выпускает весь воздух, складывается пополам и заваливается на бок – попал я больно и точно, как учил когда‑то батя Ефим. Он сипит, судорожно пытаясь втянуть хотя бы глоток воздуха… не тут‑то было. Я прикладываю с ноги в брюшину пониже пупка – и Сыкуна выворачивает наизнанку остатками сожранного ужина. Ну вот, зря перевел продукт…
Теперь очередь Щеки. Он стоит на месте как вкопанный – и ждет казни. Он даже не сопротивляется – просто жмурится и начинает пугливо помаргивать, когда я медленно приближаюсь к нему. Мне даже жалко его – но наказание должно быть неотвратимо, как понос. Я медленно отвожу руку назад – и резко пробиваю в ему в печень. Щека коротко вякает, загибаясь и зажимая правый бок, – и я пробиваю еще один удар, по почкам. Номер взвизгивает… и вдруг громко пердит и начинает вонять. Едрить ту Люсю… Обосрался!
– Твою за ногу… – недовольно ворчит Пан и закидывает ноги на полку. – Что ж вас всех на дрищ‑то пробивает…
Штаны стремительно темнеют – и запах в камере становится все гуще. Щека кряхтит и подвывает – ему больно и страшно. Больно потому, что удар в печень выворачивает наизнанку и заставляет чувствовать в печени жгучий огненный шар, который щедро раздает огонь по всему телу, особо уделяя внимание яичкам. Страшно же по другой причине. Казнь уже окончена, его оставили в живых – но теперь нужно где‑то раздобыть воду, чтоб отстирать вещи и отмыться самому. Это очень непростая задача – а последствия серьезны…
– Мудила… – Смола сплевывает. Брезгливо смотрит на корчащееся тело у своих ног… и крутит в руках запайку со шприцом боевого обезболивающего. Шприц неброский, но хорошо знакомый в Гексагоне.
Щека смотрит на руку Смолы как на длань Спасителя, решившего выдернуть бедолагу из потопа, огненных дождей и прочей библейской жути. Щеку понять несложно, ведь это его счастливый билет в дальнейшую жизнь. Спать в душной влажной камере, где несет парашей, – то еще удовольствие. И если он не отстирает штаны, не замоет свое говно на бетоне и не подмоется сам – обозленные сокамерники обязательно доберутся до него после отбоя. Мы уйдем в Нору – и оставшиеся девяносто пассажиров камеры, злые, как дьяволы, разорвут Щеку на тряпки. Могут и наглухо. Но на шприц Щека сможет выменять у дежурного карлы воду – и свою жизнь.
– Договаривайся… – бросает бугор.
Щека, размазывая по морде сопли, и, оставляя на бетоне влажный воняющий след, по проходу ползет к решетке. Отрядные недовольно бухтят, попинывают его, кто еще обут, – но особо не препятствуют. Вонь выветрится через полчаса, злость сокамерников – еще через часик. И, значит, Щека будет жить.
 
– Господин начальник!..
Щека уже добрался до двери и маячит там, всем своим видом показывая, что имеет сообщить нечто важное. Шприц у него в руках – и карла легко ведется. Разбодяжь обезболивающее веществами, закинься – и получишь внеземное удовольствие. Может, ты отправишься в Рай, может, переспишь с десятком девственниц разом, может, полетишь во сне в другие, куда лучшие, миры – кто знает?.. Но удовольствие тебе гарантировано. Главное – не словить передоз.
Черный воровато оглядывается и отпирает дверь. Ночные выходы в сопровождении конвоира механизмами не запрещены, камеры коридора хоть и фиксируют это – но тревоги по модулю не будет. Однако выходы запрещены Главглавом – и узнай он, черному не поздоровится. Да только его рядом нет, черный один в коридоре – а шприц перевешивает возможные пиздюли. Карла закрывает решетку и вместе с номером трусит в сортир. Дисциплина? Не, не слышал.
Я смотрю на Смолу и вижу, что наш главбугор доволен. Щека теперь должен, ему спасли жизнь – и долг он отдаст ровно тогда, когда потребуется нам. И так, как нам потребуется. И будь я проклят – возможно, лучшим выходом для номера была бы темная, устроенная сокамерниками. Но тем мы с ним и отличаемся, что я выбрал бы отбитый ливер и отсутствие долга – а он запайку со шприцом и спокойный сон. Дьявол, как известно, подбирается к человеку с разных сторон – а уж пользоваться страхом дьявол научился давно…
Теперь очередь Девятого, и Смола уже недобро глядит на него. Тот спокоен – и мне не совсем понятно, почему. Считает себя крутым? Зря, дружок. На любую крутую жопу мы найдем хороший крупнорезьбовой болт…
– Теперь с тобой, родненький. У тебя залет серьезнее. Ты был старшим – и именно с твоей подачи были сожраны крупные тушки. Так мне нашептали. Было?
Девятый бледнеет и начинает мелко вибрировать – кажется, до него доходит… И весь его запал утекает, как воздух из дырявого шарика.
– Было… – сипит он.
– Стыдно тебе? – отечески спрашивает Смола.
Девятый быстро‑быстро кивает. Врет, сукин кот. Нихрена ему не стыдно. Он просто ссыт.
– Ладно, пацаны… – Смола вроде бы смягчается. – Отпустим на первый раз. Мы ж не звери мочить новичков… Да и пацан вроде не робкого десятка, – он широко улыбается. – Мне он нравится.
Девятый сразу расслабляется – и в этом его ошибка. Крысятничество не прощают, это знает любой номер с Малолетки. Скрысил у своих, у своего же отряда – по‑любому смерть. Значит, Девятый не прошел Малолетку. Интересно, откуда он?..
– Свободен… – машет рукой Смола.
Крысюк разворачивается… и главбугор кивает Желтому.
Погнали.
Желтый, вытащив из‑за спины петлю, бесшумно соскальзывает со своей полки. Три шага вслед Девятому – и петля захлестывает шею. Смола уже рядом; он подхватывает конец шнура и резко тянет на себя. Желтый виснет на ногах, я, подскочив, обхватываю крысюка поперек туловища, удерживая и руки. Вместе с жертвой мы заваливаемся на пол – и Смола, уперевшись ногами в его плечи, тянет конец на себя. Петля уже затянута, Девятый хрипит и извивается, пытаясь высвободиться – и я чувствую необычную для его тщедушного тела силу. Жилистый, с‑с‑сука!.. Его покрасневшая морда около моего лица – и я отмечаю еще одну странность: обычно при удушении лопаются кровеносные сосуды глаз – но глаза Девятого остаются чистыми. Смола, ты там халявишь, что ли?! Дави, бля, сильнее!..
Минута – и Девятый затихает. Смола поднимается с пола, перекидывает шнур через балку под потолком – и мы, поднатужившись, рывком вздергиваем тело и закрепляем конец за нары Желтого. Пусть повисит. Если его не заметит дежурный карла – ночью десятого дня обязательно придет проверка. Самолично капо‑два. Обнаружив труп, он начнет орать и разоряться, поднимет на ноги всю камеру и, вдоволь побесившись, уведет бугров на разбор и в Изолятор. Будто бы на разбор… Одна из камер Изолятора – предбанник Норы. Мы умеем соблюдать секретность. Для всех – и номеров, и механизмов – мы уселись на губу и отбываем наказание. На самом же деле сутки напролет мы пьем, трахаем баб и веселимся. Ночью первого дня новой декады мы возвращаемся в камеру уставшими и измотанными – но разве кто‑то догадается, что умотал нас не каменный мешок Изолятора, а какая‑нибудь Серая Саша или Веселая Жизель?..