Мир Дому. Трилогия (СИ)

– Ладно, продолжим… – ворчит Смола. – Что там у нас к концу декады по хабару?..
Желтый плотоядно хмыкает.
– Три рациона, четыре аптечки – почти полные, вы не думайте! – и пузырь чистой воды. Два литра.
– Как поступим?
– Два рациона толкнем сразу, в Норе. Аптечку раздербаним. Остальное отложим.
– Что нам с них причитается? – Смола смотрит на Желтого – а тот глядит на потолок, шевеля губами и высчитывая по курсу Норы, какие блага мы можем поиметь с одной полнехонькой аптечки.
– Стимуляторы на баб, обезболивающее для Круга, жратва на четверых и бухла три пузыря. ИПП и турникеты меняем на мазь для суставов – возьмем у Дока. Красный шприц отдадим ему просто так, жгуты толкнем Седьмому отряду, они им зачем‑то нужны. Остальное в общак.
Смола одобрительно кивает. Восхитительно. Мы прямо богачи к концу нонешней декады. Теперь все это аккуратно спрячется во вторую нычку – и шито‑крыто.
– Нормально, – басит Смола и поворачивается к нам. – Пан на стреме, остальные в нычку. А после уж с тремя гандонами разберемся…
И первая, и вторая нычка расположены в пяти шагах от наших лежанок. Рядом с нами дверь в подсобку – она небольшая, клетушка два на два, по стенам крючки, под потолком веревки для сушки всякого барахла… Здесь стоят четыре ведра и десяток швабр, висят, пытаясь просохнуть, влажные тряпки, в одном углу валяется ржавый гаечный ключ на тридцать. Первый схрон – заглушенная вентиляция. Если снять дохлый вентилятор и пролезть внутрь, то окажешься в тесном коробе метр на метр. Здесь не ахти какие сокровища – три просроченных ИРП, бинты, простейшие лекарства и остальное мелкое дерьмо для быстрого доступа. Небогато – но именно для того и нужен этот схрон: для отвода глаз.
Вторая нычка сделана хитрее. Она здесь же, в комнатушке – но если про вентиляцию еще можно догадаться, да и попасть внутрь легко, то второй схрон надежен, как швейцарский банк. Ну, может, чуть менее…
Прямо посреди подсобки торчит из пола здоровенный канализационный люк. Он вделан в бетон – в стороны распялены мощные лапы якорей, привинченные четырьмя здоровенными болтами с гладкой шляпкой; он заварен, и по всей окружности крышки идут наплывы сварного шва. Без специального инструмента хрен вскроешь – но вскрывать и не нужно. Нужно просто знать секретку. Люк открывается не крышкой – на самом деле он снимается весь, вместе с горловиной. Три болта здесь для вида, они вварены в лапы якорей и неподвижны – но изнутри, с другой стороны, не крепятся гайкой. А вот четвертый еще как – и именно он держит всю конструкцию. Под лапой якоря здесь небольшая щель, и если просунуть гнутый ключ внутрь и нащупать гайку – с помощью комеля швабры, используя ее как рычаг для ключа, гайку можно отвинтить. После этого люк вместе с горловиной поднимается – тяже‑е‑елый, сука!.. килограмм сто!.. мы, надрываясь, тянем его втроем! – и открывается черный провал. Это и есть наша нычка.
Это бывший канализационный коллектор без второго выхода. Второй выход закрыт бетонной стеной, замурован намертво – и в нашем распоряжении целая комната четыре на четыре. Хоть и с низеньким потолком. Здесь стеллажи – нары, уворованные Желтым из нашей камеры – и вот на них‑то и разложены сокровища. А еще – здесь сухо и сквознячок, ветерок тянет из узких продухов под потолком, и потому мы не боимся за плесень и сохранность вещей. Мы пытались понять, куда идут эти продухи, но фонарь показывает только дальнюю стенку – ход изгибается и ныряет вниз.
На стеллажах богато. Наша сокровищница, пожалуй, даст фору общакам многих других отрядов – ибо кто же поверит, что это только мы такие прошаренные и запасаемся на черный день?.. Десять пятилитровых баклаг чистой воды. Аптечки кадавров – полные, со стимуляторами, обезболивающим, адреналином и прочей безумной химией. Три медицинских бокса двухтонников. Двадцать комплектов чистого белья – трусы, носки и портянки, майки‑алкоголички. Все чистое, свежее, в запайке. Черная форма кадавров: кое‑где она в бурых пятнышках крови – но тоже свежа и чиста, тайком выстирана в Прачечной. Ботинки – по две пары на брата‑бугра, размер в размер. Годные ИРП – и немало. Ящик тушняка. Противогазы и фильтры – ценнейший хабар, незаменимый для работы на Химии! Аккумуляторы – и мелкие, которые подходят для зажигалок или фонарей, – и даже крупные, от пятисотых машин. Пять литров медицинского спирта – чистейшего, девяноста шести процентов! Мыло, зубная паста, четыре новеньких зубных щетки – за зубами мы тоже стараемся следить, ведь даже шлюхи не любят, когда изо рта у клиента несет дерьмом. Здесь же, аккуратно свернутая и спрятанная в продух, лежит бумажная карта нашего Северного модуля, уворованная Паном в канцелярии капо. Ну и по мелочи – нитки, ткань кордура и рип‑стоп на заплаты для комбезов и обуви, гамаши‑онучи из крысиных шкурок, несколько пустых емкостей. Я стою и смотрю на наши сокровища. Это Гексагон, и здесь каждый приспосабливается как может. И мы, и другие отряды – давно уже приспособились существовать в немыслимых условиях. Док прав – человек может жить там, где порой не выживет и крыса…
 
У нас, обитателей Гексагона, есть многое. У нас есть нитки со складов матчасти – там наши, с Общих работ, они распускают мешковину, тянут нити, что потом плавят на нагревательных элементах и наматывают на что придется. Странно, но искусственные самоделки служат долго и, вместе с иглами, выточенными в мехмастерских, вполне помогают справиться с дырками, потертостями и прочими неприятностями. У нас есть сапожники, чинящие по десятому разу обувку, давно ставшую совершенно разномастной. Им приходится сложно – света тут немного и с инструментом часто совсем беда – но благодарность всегда вещественна. Они сидят, обложившись утыренными оружейными масленками, наполненными украденым комбижиром, кое‑как сделанными колодками, молотками из мехмастерских и другими кривыми орудиями труда. Они починяют. Сложнее всего с дратвой – но мы умные, мы таскаем тонкие провода с раздолбаных платформ. И провода неплохо держат подошву… У нас есть ботинки – но разве кто выдаст нам пару носков? И это никак не волнует ни капо, ни механизмы. Зато носки есть у кадавров – боевая единица не должна стереть ноги… и потому нам приходится снимать носки с трупов, когда их привозят из Джунглей. Или, как тот же Гравер, договариваться со складскими. У нас в ходу онучи, они же портянки‑обмотки. Самые везучие и прошаренные находят себе сапоги, обрезают покороче и щеголяют в них. Для сапог длинная портянка просто создана… У нас редко можно найти хороший и относительно целый комплект нижнего белья. Тем, кого отправляют на склады, дают особые задания, и труселя там стоят на первом месте в списке покупок. У нас стараются не упустить из виду ни одну емкость, что плохо лежит – вода очень ценна, и порой, стакан воды поднимает на ноги получше иного лекарства… У нас есть ИРП – многие номера недоедают, и только мы, бугры, можем решить эти проблемы. Мы и решаем, следя за нашим стадом, за их тощими телами и прописывая порой дополнительный паек. Мы помогаем отряду – но мы же и следим за порядком в нем.
А порядок и правда нужно наводить. И если с камерой и хабаром на сегодня покончено – то с людьми даже не начинали. Мы поднимаемся наверх, закрываем наш банковский сейф, кидаем ржавый ключ на прежнее место и выходим в общую камеру. Все трое – Щека, Сыкун и Девятый – уже здесь. Стоят в проходе и ждут наказания.
Смола, презрительно цыкнув зубом, скидывает ботинки и занимает место на своей полке. Мы рассаживаемся по своим – и таким образом все три штрафника оказываются словно в позорном круге.
 
Я оглядываю своих братьев‑бугров. Смола уже снова оброс черной щетиной, она сливается с короткими волосами, грозя превратить волосы в подобие гривы, и делает его похожим на льва с подстриженной зачем‑то гордостью. Пан, юркий, среднего роста и обманчиво тощий, ноги прячет под койку – он брезгует своими плоскими черными ногтями, которые старается подрезать раз в месяц–полтора. Желтый, сидя на своих нарах, подмигивает и осторожно, чтоб не заметили штрафники, вытягивает из‑под простыни кончик сплетенного им шнура. И когда только успел?..