Мир Дому. Трилогия (СИ)
Будучи поднарным ты не имеешь права говорить с нормальными пацанами. Ты ешь за отдельным столом из отдельной посуды, в которой обязательно проверчена дырка – для того, чтоб правильные пацаны не зашкварились, взяв твою ложку или тарелку. Проследить, чтоб опущенный получал эти тарелку с ложкой регулярно – ответственность пищеблоковских… но они помнят всех обиженных наперечет и никогда не ошибаются. Ошибся – стал поднарным сам. Ты моешься из отдельного умывальника и уступаешь дорогу остальным, ты ходишь опустив глаза в пол, ты обязан сообщать о своем статусе вновь поступающим крысюкам. Впрочем, еще раньше тебе сделают на лбу наколку – поднарного должно быть видно издали, чтоб нормальный пацан не зашкварился, по незнанию заговорив с таким. Говорят, что раньше в обязанности опущенных входило сексуальное удовлетворение правильных пацанов – но в Гексагоне у нас есть женщины, и лично мне противно даже думать о подобном. Словом – существование поднарного ад по сравнению с жизнью обычного правильного крысюка. Что каждого из них держит на этом свете?.. Это загадка для меня.
Время все ближе к отбою, и нам пора подводить итоги декады.
– Ну что, мужчины, подобьем результаты? – Смола довольно скалится. – Желтый, друг, ты нам нужен…
Желтый нам очень нужен. Отыскать в Гексагоне бумагу для записей сложно – точно так же, как и то, чем писать. Потому‑то нам и нужен Желтый. Главная ценность Желтого – его голова, почти что жесткий диск с программами типа калькулятора. Желтый старательно скрывает это умение – ибо выделяться из толпы ну его в жопу. Это вбито в нас с Малолетки. Желтый помнит многое – а считает, сдается мне, даже быстрее какого‑нибудь контроллера. Феномен в башке у человека. Желтого могли взять в капо – но он у нас анархист. Любимчик сразу и Дока, и Армена. Они жуть как любят совать ему редкие умные книжки и просвещать собственным интеллектом. И потому Желтый, жмурясь, как сукин кот, с удовольствием цитирует Прюдона, Бакунина и даже Че Гевару. Брат Желтый всегда открыт для борьбы, и захоти я устроить бунт – в первую очередь перетер бы с ним. Башка Желтого просчитывает сразу многие варианты событий и потому он опаснее, чем Смола или Пан. Да, пожалуй, и любого из бугров нашего модуля.
Сейчас Желтый станет подбивать улов за декаду и проводить калькуляцию. Делить у себя в башке на нужное здесь и сейчас, на отложенное на черный день, на бартер и для личного пользования. В Норе есть собственный курс наших твердых валют – но если мне, например, он совершенно непонятен, то Желтый и его хитрый шахер‑махер с хабаром обеспечивают нас баблишком для удовольствий в Норе.
– Нож отдаем Граверу, – говорит Желтый. – Это практично. С Гравера получим уважуху в виде нормальных зомбачьих носков. Он мне маякнул. У него там со складскими срослось – обещал отложить пару пачек.
Я уныло киваю. Мессер[7] по мне, лежит в руке как влитой, я с удовольствием лапаю его красивую рукоятку и любуюсь серрейтором на клинке – шедевр, сука! – но, положа руку на сердце, эта цацка мне без надобности. Желтый прав – отдать нож Граверу, бугру дружественного Двадцать первого, – практично. Мне нравится мессер – но еще больше мне нравится носить носки.
Есть и еще один затык – и он куда важнее, чем две пачки носков. Держать в камере запрещенное – себе дороже. Капо любят поживиться на наш счет, закрывая глаза на запреты, – но и у капо есть инструкции и обязательства, которые они не станут игнорировать. У нас в распоряжении есть две нычки – одна известная всему отряду и вторая, где самое нужное и дорогое. В первой мы собираем всякое барахло, во второй ныкаем сокровища. Если первая нычка обнаружится – нам будет нехорошо. Но есть варианты. Если же найдут вторую и в ней нароют там раскладной мессер – нам край без вариантов. Доклад машинам идет сразу, и те не церемонятся, вырезают камеру через одного. Это даже не желтая метка на робе, которая как последнее предупреждение. Это – расстрел. И заполнение электронной карточки отчета, отправляемой через Главглава Смотрящему.
– С ножом определились, – кивает Смола. – Желтый, брат, продолжай.
– Карандаш отдадим Армену, – продолжает Желтый. – Взамен попросим, чтоб перетер с капо о переводе молодняка с Малолетки. Так, что ли?
Мы дружно киваем. Мы – Общие работы, и пополнение нам нужно: дела‑то подкидывают разные. Да и возместить потери после неудавшегося тырева не помешает.
– И ремень с жигой. С жигой еще определимся до следующего мена – а ремень нужен Ящеру. Отдадим просто так. Безвозмездно. В виде уважухи. Ящер правильный пацан, за ним не заржавеет.
Мы снова киваем. Если Желтый так считает – пусть так и будет.
– Ко мне вчера Котлет подходил, перекинулись словечком, – говорит Пан. – Просил его малость подогреть. Нужно пяток зомбачьих рационов, ихний главкапо задачу поставил – а добыть они не смогли. Завтра крайний день. Что порешаем?
– Кореша не бросим, – кивает Смола. – Слышь, Желтый. Есть у нас в заначке?
Брат Желтый кивает. Есть. И не только это. В заначке у нас достаточно – и подогреть Котлета, главбугра Семнадцатого отряда, дело нужное, правильное и братское. По понятиям. Мы стараемся поддерживать тех, кто с нами в ладах – придет время, и от них, мы уверены, тоже можно ждать ответной уважухи.
На этом дележка подходит к концу, и слово берет Смола.
– Охотников будем мочить, – безо всяких предисловий говорит он.
Это ожидаемо – зря, что ли, я тырил провода. Но вот причина мне неизвестна. И еще – количество. Там же десять человек было!
– Там их десять номеров было. Всех? – удивленно спрашиваю я. – И второй вопрос – за что?..
– Только старшого, – подумав, говорит Смола. – Эс‑два‑девяносто‑девять. Двоих новичков просто прессанем. А остальных вообще не трогать – они понятия знают, из них никто не замешан. Но вот свежак надо учить. Эти уроды отыскали где‑то нагревательные элементы и поджарили полдесятка крыс. Самых мясистых. Сожрали, понятно дело. Вместо них поймали мелких крысят и сдали капо. Жрали трое – но Девятый старший, и он подначил. Заводила. Ему и отвечать.
– И капо принял? – Желтый удивлен.
– Принял, – главбугор косится на решетку, за которой, в коридоре, прохаживается один из карлов. – Но был очень недоволен…
Само собой недоволен. Кто будет доволен, получив вместо больших тушек мелкое недоразумение? Тушки – это настоящее мясо. В Норе крысы превращаются в фарш, в Норе они становятся начинкой, котлетами, кебабом и прочими деликатесами. Но Девяносто Девятый – этот новичок не имеет пока даже погонялы, и мы вынуждены обозначать его номером – жестко накосячил. И это непорядок. Это крысятничество. А за крысятничество у нас в отряде полагается смерть.
– Девятого в расход, – продолжает наш главбугор. – А Сыкуном и Щекой займется Лис. Сначала их, потом Девятого. Этих двоих мочить не надо… – он примолкает на пару секунд, раздумывая – и выдает вердикт: – Пробей в печень, почечки малость пощекочи… И хватит.
Я киваю. Будет сделано, шеф.
– Сыкун, Щека!.. Ко мне через двадцать минут! – ревет Смола на всю камеру. – Эс‑два‑девяносто‑девять – тоже!
Сыкун и Щека провинились – но их вина чуть меньше, чем вина Девятого. Тот был старший – и именно его решением эти мудаки сожрали крыс. Может, они не смогли возразить, может, еще по какой‑то причине – неважно. Но их вина все же меньше, чем вина Девятого. И потому Сыкуна и Щеку решено наказать – но простить. И даже не опускать в поднарные. А вот Девятому будет край…
Щека он Щека из‑за родимого пятна на всю левую щеку. Мы бы назвали его Пятном – но Пятно у нас уже есть. У того вся рожа в лилово‑сером лишае. Щека низенький и тощий. Он косится на нас, сидя на своих нарах, – и начинает сучиться. Именно сучиться, понимая, зачем его зовут – подрагивать от ожидания и едва заметно подергивать ногой. То же и Сыкун. Этот угрюмо глядит на Смолу и мелко дрожит – того и гляди снова обоссытся… Ожидание смерти хуже самой смерти, это Док сказал. И верно ж подмечено!.. Для того и отмерено им двадцать минут, чтоб всю неотвратимость прочувствовали. Наказание от машин простое – смерть. Быстрая и легкая. Наказание от бугров – куда хуже.