Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
– Вадик, мы никогда ничего для тебя не жалели! – скорбно восклицает мать.
– Да, кое-что я получал. Периодически. Но когда мне нужно было позарез, вы в воспитательных целях показывали мне кукиш.
– Заткнись! – обрывает Дмитрий. – Не хватает обвинять мать с отцом! Ты хоть представляешь, во сколько обошлось тебя вытащить? А еще во сколько обойдется!
– Отдайте половину этого мне, и я внесу гениальное рацпредложение.
– Какое?
– С Тобольцева довольно. Купите против него свидетеля. Очевидца и дешевле и надежней.
– Откуда же очевидец? – изумляется мать. – Митя?
Митя задумывается.
– Вообще-то… найти, пожалуй, можно.
– Отец, ты слышишь?
– Оставьте меня.
– Но как умный человек…
– Я не умный человек. Я не имею на это времени – я делаю зубы. Кому вставить? Пожалуйста, хоть в три ряда, как у акулы. Дальше меня не касается.
– Не сердись, семье нужен твой совет.
– Сколько с меня причитается за право спокойно жить в своем доме?! – Он встает, уходит в свою комнату, и слышно, как запирает дверь.
Пока Холина провожает его взглядом, Вадим быстро выпивает рюмку коньяку и выскакивает в переднюю, закусывая пирожком. Дмитрий направляется следом. Вадим уже кинул на руку пальто, брат преграждает ему дорогу. Кажется, они готовы подраться. И тут раздается звонок в дверь. На площадке стоят Томин и два милиционера.
– Добрый вечер, – говорит Томин.
– Здрасьте, – автоматически откликается Дмитрий и пятится.
Вадим застывает с недоеденным пирожком.
– Вадим Холин?
– Д-да…
– Старший инспектор уголовного розыска Томин.
Пятясь, Дмитрий кричит:
– Мама, к вам пришли!
Кругленькой, растревоженной наседкой выбегает мать.
– Вадик, что такое? Кто вы? В чем дело?! – налетает она на Томина.
Вадим на мгновение приободряется:
– Да, собственно, в чем дело?
– О вас, Вадим, тюрьма плачет, – доверительно сообщает Томин. – В три ручья.
– Опять?! – Глаза Холиной мечут голубые молнии. – Это провокация! Вам здесь нечего делать! Мы будем немедленно жаловаться прокурору!
– Именно он подписал постановление на арест. Я только выполняю его поручение.
– Вадик, не бойся!.. Не волнуйся… Мы все сделаем! Я последнюю рубашку!.. Митя!.. Отец!..
Но Митя скрылся в комнате, и отец не отзывается.
– Вадик, мальчик мой! Мы спасем тебя! Любой ценой. Любой ценой!
* * *Холина потом часами толклась в районной прокуратуре, в городской, в судах всех инстанций, в приемных мыслимого и немыслимого начальства. Она нанимала адвокатов, писала бесконечные кассации, жалобы и прошения; из года в год слала посылки по далекому северному адресу; она поседела и сморщилась. Она перенесет все и останется любящей матерью.
Осуждать? Крутить пальцем у виска? Или снять шляпу перед такой верностью чувства?
До третьего выстрела
Они встретились в коридоре на Петровке, 38 – Знаменский и стройная светловолосая девушка в вязаном нарядном платье. Лицо было знакомое, и Пал Палыч поздоровался, но не сразу понял, кто она. Прежде он видел девушку только в милицейской форме, когда бывал в Бутырке. Там, в проходной тюрьмы, она сидела, отгороженная от посетителей стеной металлических прутьев, а посетители – адвокаты и следователи – коллективно ухаживали за миловидной дежурной, ведавшей вызовом арестованных и распределением кабинетов.
Знаменский тоже любил поболтать с ней, знал, что учится заочно на юрфаке, и однажды обещал посоветовать, какую выбрать специализацию после диплома.
– Вот и пришла советоваться, Пал Палыч, – девушка с улыбкой протянула пропуск, умалчивая, что битый час дожидалась под дверью.
Апартаменты у Знаменского после повышения новые, попросторней. И диван новый, без коварно торчащей пружины. Вполне пригодный для неофициального разговора тет-а-тет.
– Итак, Антонина Васильевна Зорина. Года четыре сдавал вам в окошко оружие, получал взамен ключ и, честно говоря, не знал, что вы – Зорина. Ниночка и Ниночка.
– А я столько раз держала в руках ваш пистолет, что помню царапину на рукоятке.
– Справа или слева?
– Справа.
– Вы, оказывается, наблюдательны.
Девушка смущенно опустила глаза.
– Я все годы мечтала: вот подойду к окошку с наружной стороны и сама получу ключ от следственного кабинета.
– Так вы хотите стать следователем?
– Конечно!
– Даже «конечно». А собственно, почему?
– Ну… долгий разговор.
На самом деле разговор короткий, но абсолютно для Ниночки немыслимый; пришлось бы сказать: «Пал Палыч, вы – мой идеал».
Если бы у нее хватило духу на подобное признание, неведомо, как обернулась бы судьба. Но поскольку духу не хватает, Знаменский руководствуется общегуманными соображениями:
– Попробую вас отговорить, Ниночка.
– То есть, на что-то серьезное я не гожусь?
– Не в том дело.
Не знаю, годишься ли ты для следственной должности, но она для тебя – нет. Зачем раньше времени вгонять себя в гроб?
– Вы ведь, помнится, колебались – то ли юрфак, то ли педагогический. Или путаю?
– Когда-то колебалась.
– Тогда вам прямая дорога работать с детьми!
– Как – с детьми?
– Есть такая прекрасная должность – инспектор по работе с несовершеннолетними.
– Но у меня голова набита криминалистикой…
– Ниночка, что бы следователь ни делал со своей криминалистикой, он не может изменить того, что преступление произошло! А его нельзя было допускать!.. Великая вещь – удержать подростка, чтобы не свихнулся. Тогда уже ничего не воротишь и впереди суд, небо в клеточку и родители, у которых сын «отбывает срок».
– Никогда об этом не думала… то есть относительно себя. И, Пал Палыч, ведь очень трудно сделать то, чего не смогли родители.
– А вы боитесь трудностей? – подначивает Знаменский.
Естественно, Ниночка не может ответить «Боюсь»…
Она стала инспектором в детской комнате милиции. Часто руки опускались от бессилия – институтская наука мало помогала. Правда, доведись ей заглянуть в день сегодняшний со всеми молодежными его бедами, Ниночка признала бы, что ей досталось не худшее поколение.
* * *Прошло почти полгода. Сейчас август, пахнущий прокаленным асфальтом и выхлопными газами и лишь к концу дня отдающий свежестью политых газонов да ароматом молодых яблок с лотков…
Вечереет. По старомосковскому переулку, наполовину перегороженному забором новостройки, бежит плотно сбитый человек в кепке и плаще. Какой-то прохожий мельком оглядывается ему вслед. Переулок почти безлюден. Человек ныряет в квартал пустых, подготовленных к слому домишек. Бежит уверенно, видно, что путь знаком. Сзади доносится приглушенный расстоянием милицейский свисток. Потом еще один – громче и с другой стороны. Человек кидается в противоположном направлении.
Метрах в ста впереди уже угадывается оживленная улица, но оттуда наперерез выруливает патрульный мотоцикл. Беглец успевает скрыться за углом дома, так что с мотоцикла его не видно. Притормозив и не глуша мотора, патрульные осматриваются: не мелькнет ли где фигура. Между тем свистки приближаются, человек чувствует, что оказался в кольце. Он вынимает пистолет, крепко обтирает носовым платком и хорошо рассчитанным движением забрасывает в чердачное окошко стоящего на отшибе сарая. Озирается, лихорадочно пытаясь что-то придумать, чем-то отвлечь от себя внимание. Поодаль замечает стайку голубей на земле. Сильно размахнувшись, швыряет в них камнем. Голуби взлетают, и на их испуганный взлет стремительно срывается мотоцикл.
А человек крадучись, но быстро пробирается от развалюхи к развалюхе.
* * *– Вы узнали бы его?
– Конечно бы, узнала!
– А вы совсем не запомнили лица?
– Револьвер как сейчас вижу, а лицо – нет…