Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
В коридоре ожидали еще несколько арестованных. Кира Михайловна, сестра, сидя за столиком возле стеллажа с историями болезни, распределяла кого к какому врачу. С зеками держалась участливо, душевно. Сама в аккуратном халатике, приятная такая женщина. Тобольцев, грешным делом, засмотрелся и не против был, что сестра очереди не соблюдала – всех вперед него выкликнула.
Оставшись с Тобольцевым наедине, она медлила и вроде бы смущалась. Потом вдруг ласково спрашивает:
– Что у вас… с горлом?
– Застудил немножко. Курил в форточку.
– Такой молодой! – «нечаянно» вырывается у Грибеник.
Тобольцев понимает ее внимание по-своему:
– Не старый, конечно. Хотя – двое ребят.
– И дети есть!.. – ахает женщина.
– А что?
– Нет-нет, ничего… Извините… Вот порошки, принимайте по одному на ночь. Когда боли резко усилятся, придется увеличить дозу.
– У меня что-нибудь нашли?.. Доктор что-то сказал не по-русски…
– Дайте я сама прощупаю. Сглотните. Да-а… Под мышку не отдает?
– С какой стати – под мышку?
– В подобных случаях бывает… Я ведь врач-онколог, это по опухолям. Хороший специалист.
– И что же со мной?
Грибеник «спохватывается» и говорит наигранно-бодрым тоном:
– Поболит – пройдет.
– Вы скрываете…
– Ах, дернуло же меня!..
– Что-то серьезное?
– Я не имею права, Тобольцев!
– Опухоль, да?.. Неужели рак?!
Грибеник горестно молчит.
– Операция?
– Вы толкаете меня на служебное преступление. Но я не в силах обманывать… Эту форму пока лечить не умеют.
Тобольцев отшатывается и что-то беззвучно шепчет. Он прикладывает ладонь к горлу, сглатывает, прислушивается к ощущению.
– Но… я нормально себя чувствую…
– Вот и чудесно! И забудьте все, что я сказала! снова подчеркнуто бодро советует Грибеник.
– Никакой надежды?.. – Тобольцева начинает бить дрожь. – И сколько же я?..
– Не могу… не поворачивается язык.
– Очень вас прошу!.. Надо хоть как-то подготовиться…
– Месяц-два – предел. Такая форма, что под конец будет, как взрыв… бедный вы, бедный… Если надо что-то передать близким, я для вас рискну, – и погладила по плечу…
* * *– Вот так в пять минут жизнь рухнула! – убивается теперь Тобольцев в следственном кабинете.
Сведя брови, Знаменский пишет несколько фраз, вызывает конвоира и передает ему записку со словами: «Майору Томину».
– Ну вот, я силком вырвал правду у нее. Вы – силком у меня. Что толку?..
– Очень болит, Василий Сергеич?
Тобольцев осторожно поводит шеей.
– Пока терпимо.
– Она могла ошибиться.
– Она же не от себя только – прочла в истории болезни. Это все пройдено: перестрадал, смирился… Холин, конечно, погань, но если рассудить, что я ему продал? Два месяца за решеткой, никому не нужных. Восемь тысяч посулили. Четыре вперед, четыре после. Семье без отца ой как пригодятся! А моих забот – запомнить, где и кого стукнул. Да перед вами стыд стерпеть.
– До суда дотянуть не надеялись?
– Ни в коем случае – детям такое пятно!.. Хотели вы добра, Пал Палыч, а последнее утешение отняли. Далась вам эта правда!
Входит Томин, держа историю болезни, здоровается с Тобольцевым, тот не отвечает.
Знаменский раскрывает тонкую медицинскую папочку. В ней две-три записи на одной странице. Прочтя их, Пал Палыч обменивается с Томиным понимающим, облегченным взглядом.
– Введите, – говорит Томин в коридор.
Конвоир впускает Грибеник.
– С этой женщиной вы беседовали в медчасти?
– Она не виновата. Она меня пожалела и помогла…
– Погодите с рыцарскими порывами. Вам известен человек, который вам благодарен, гражданка Грибеник?
– Похоже, один из наших арестантов.
– Ваша медицинская специальность?
Грибеник молчит.
– Забывчивы женщины, беда! – вмешивается Томин. – Не по опухолям она. Окулист у нас Кира Михайловна. По глазным болезням.
– Горло не меньше болит, Василий Сергеич? – спрашивает Знаменский.
Тобольцев машинально щупает горло и сплевывает, неотрывно глядя на Грибеник.
– Зачем вы сказали Тобольцеву, что у него злокачественная опухоль?
– Может быть, мне показалось… там написано по-латыни… в истории болезни.
– Будьте добры, пальчиком: где тут по-латыни или по-английски, по-испански, по-марсиански написано «рак»?
Грибеник отворачивается от папки.
– Вы поняли, Василий Сергеич?
– Нет, я не… Невозможно же… Да как же так?!
– Грибеник – добрая знакомая Холиных.
Тобольцев вскакивает как подброшенный, беспорядочно мечутся руки, душат бессвязные слова:
– Ты!.. Заживо похоронила… Гадина ты подлая… подлая. Тебе бы, как мне…
Захлебываясь слезами, он странно топчется и шатается, словно пьяный в гололед.
– Неужели жить буду?.. Буду жить…
– Гражданка Грибеник, вы когда-нибудь слышали слово «совесть»?
– Это понятие не юридическое, – она смотрит на Знаменского вызывающе.
– Давайте о юридических понятиях. Вам оставалось по старому делу…
– Пять месяцев, – подсказывает Томин.
– А нового не будет. Нет статьи. Я ведь тут не врач, а так, на побегушках. Мало ли что сболтнешь в коридоре?
– Номер не пройдет. Вы участвовали в организации двух преступлений: укрывательство убийцы и самооговор невинного человека!
– Ничего я не организовывала… Не докажете!
Слово берет Томин.
– Кира Михайловна, вы самонадеянны. О вашем знакомстве с семьей Холиных людям известно. Обман Тобольцева очевиден. Если добавить оригинальную деталь, что последнее время на свидания с вами приходит не муж, а Дмитрий Холин, то, пожалуй, для начала довольно. А дальше еще поработаем.
Грибеник начинает всхлипывать.
Томин подходит к Знаменскому, который отвернулся к зарешеченному окну, тихонько спрашивает:
– Паша, ты что? Тобольцев плачет с радости, Грибеник со страху, а ты-то что невесел?
– Да знаешь, ненавижу, когда приходится ненавидеть!..
* * *В квартире Холиных семья за ужином.
– Кушай, Вадик, кушай, ты так осунулся, – приговаривает счастливая мать.
– По-моему, мы больше осунулись, пока он сидел… – замечает старший брат. – Иди же, папа!
– Сейчас, – тот в соседней комнате возится с протезами.
– А можно не стучать челюстями, когда люди едят? – оборачивается к нему Вадим.
– Он у себя в камере привык к тишине! – качает головой отец.
– Вадик, нехорошо, – на мягких тонах журит мать. – Папа для вас всю жизнь, не разгибая спины…
– Оставь его, он глуп, – бормочет отец, садясь за стол.
Некоторое время все едят в молчании. Но вот Вадим отодвигает тарелку и поднимается.
– Куда? – настораживается отец.
– Прогуляться-проветриться.
– Твои прогулки слишком дорого обходятся семье.
– Мама, он спятил! Он хочет снова запереть меня в четырех стенах!
– Сядь, говорю тебе! И затихни до суда. Еще неизвестно, чем все кончится, – поддерживает отца Дмитрий.
– Митя, но Вадик столько перестрадал, – робко вступается мать. – Иногда ему все-таки нужно развлечься?
– Он не умеет развлекаться прилично, мама.
– Ах, Вадим, Митя по-своему прав. Он опытней, прислушивайся к мнению брата. Митя все имеет, добился хорошей должности и пожинает плоды…
– Доби-ился! Без вас он заведовал бы в бане мочалками!
– А где бы ты был без родителей?
– Между прочим, в институт я прекрасно поступил сам!
– Мальчики, мальчики, перестаньте ссориться! – страдает мать. – Вадик, ведь разговор только о том, чтобы ты немножко потерпел.
– А я не могу терпеть. Организм не позволяет. Я не желаю пожинать плоды, когда на макушке засветит плешь!
– Он глуп, – повторяет отец, который один еще продолжает жевать.
– Зачем ты так, Вадик? Ведь ты всех нас любишь! – Мать пытается обнять его. Вадим увертывается.
– Люблю? Да чем вечно клянчить у вас то трояк, то сотнягу, лучше пойти и трахнуть кого-нибудь по башке!