Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Знаменский допрашивает двоих продавщиц, одна из которых по совместительству и кассирша в магазине «Трикотаж-галантерея». Магазинчик маленький и тесный. Переднюю стену занимает окно-витрина с входной дверью. Вдоль двух других буквой «Г» расположены прилавки. На том, что против входа, стоит кассовый аппарат.
– Ну хорошо, давайте по порядку. Значит, в магазине, кроме вас, никого не было?
– Никого, – подтверждает кассирша. – С обеда очередь стояла даже на улице, а куртки кончились – и как отрезало.
– Что за куртки?
– Хорошие, по сто сорок три рубля. Завезли к концу квартала двести штук.
– Когда он вошел, вы были за прилавком?
– Да, вот так сидела. – Она придвигает ногой табурет и садится к кассе; на щеках продолжают рдеть красные пятна. – Ящик был открыт.
Женщина выдвигает денежный ящик, и Знаменский отступает, давая фотографу возможность сделать общий снимок помещения. Кибрит молча слушает – ее черед впереди.
– Обычно я сразу выручку раскладываю, как надо, а сегодня толчея, совала кое-как. И вот сижу после, по купюрам разбираю… и вдруг он передо мной стоит и говорит: «Давай деньги!» Я вот так – раз! – резко подавшись телом вперед, она задвигает ящик, – и голову-то подняла, а в лоб револьвер нацелен. – Кассирша на секунду зажмуривает глаза. – У меня все отнялось… Которая пачка была в руках, двадцатипятирублевками, ту он выхватил и говорит: «Давай остальные, пристрелю!» Честно скажу: я бы уж и рада отдать, дергаю ящик, а его заело. Тут Настасья как шарахнется за дверь! Он выругался – и следом на улицу. Спасла меня Настасья!
– До чего-нибудь он дотрагивался? – спрашивает Кибрит.
– Не знаю, милая, не знаю, – трясет женщина головой.
– Расскажите теперь вы, – оборачивается Знаменский ко второй продавщице.
– Я здесь находилась, – густым голосом сообщает круглая, на ногах-тумбах Настасья и показывает, как сидела за прилавком. Неподалеку от витрины у нее поставлен стул и еще скамеечка для опухающих ног. – Сижу, в окно смотрю. Еще на той стороне улицы я его заметила.
Фотограф нацеливается в нее объективом, продавщица ни с того ни с сего улыбается: условный рефлекс на фотоаппарат.
– Почему вы обратили на него внимание?
– Да просто так. Он шел слева, а вон от того столба стал наискосок сюда переходить, к витрине. И остановился.
– И долго стоял?
– Нет, только зыркнул – пусто внутри или нет. И входит. Быстрым таким шагом. Воротник поднят, и кепка на лоб. И – уже возле кассы с револьвером, и Женя ему деньги отдает. И, он слышу, говорит: «Всех перестреляю!» С этих слов меня будто кто подбросил – сейчас была за прилавком, а сейчас уже по переулку бегу, себя не помню… Только когда на двух мужчин набежала, очнулась. Зовите, кричу, милицию, магазин грабят! Обратно уже люди довели, ноги не слушались.
– И что вы застали, вернувшись?
– Женя сидит за кассой, как пришитая, и трясется. Даже товар не собирает, который я на пол смахнула.
– Когда прыгали через прилавок? – Знаменский прикидывает, каково было брать такой барьер.
– Ну да. Носки, рубашки, все полетело!
– А где они сейчас? – вмешивается Кибрит.
– Вон отдельно сложены. Упаковка загрязнилась, протереть надо.
Кибрит начинает осторожно перебирать и осматривать указанные продавщицей вещи, упакованные в целлофановые пакеты.
– Не помните, как они валялись, эти пакеты? – спрашивает она продавщицу-кассиршу.
– Да почти по всему полу.
– На бегу от кассы к двери можно было наступить?
– Почему ж нельзя…
– А до возвращения вашей напарницы кто-нибудь в магазин входил?
– Никто.
– У вас какой размер обуви? – обращается Кибрит к Настасье.
– Тридцать седьмой. – Она снимает с ноги тапочек и предъявляет в доказательство.
– Один неполный след есть, Пал Палыч.
Кибрит опыляет след. Входит Томин.
– Скрылся. Никто его и близко не видел!
Кибрит кладет на пол пакет с отпечатком следа, который теперь виден отчетливее, и фотограф щелкает его сверху; Томин вздыхает:
– Эх, от следа до человека…
* * *А человек преспокойно идет по улице – уже без кепки, плащ на руке. Заворачивает в обувной магазин.
– Обслужите меня, пожалуйста.
– Только если быстро, – предупреждает продавщица. – Закрываем.
– Я все делаю быстро, милая девушка, – и скидывает старые ботинки.
* * *В милицейском микроавтобусе друзья возвращаются с места происшествия.
– Ты бы все-таки назначил ревизию, Паша, – советует Томин. – Магазины у нас грабят редко.
– Замаскированная недостача? Почему бы тогда не сказать, что выручку отдали?
– По-моему, на инсценировку не похоже, – замечает Кибрит.
В городе уже ночь, по лицам скользят тени и свет.
– Неизвестно, кого искать, – снова нарушает молчание Томин. – То ли дурака, которому повезло, то ли умника, который промахнулся.
– В смысле?
– Сейчас, Зинуля, объясню. Примем для начала вариант дурака. Местный дурак. Шел мимо, учуял, что в галантерее сегодня деньгами пахнет, и думает: где наша не пропадала! Взял какой-нибудь пугач или крашеную болванку и отправился на дело. И случай уберег его от всех напастей. Ухватил дурак сколько успел, забился в свою норку и радуется: я от дедушки ушел, я от бабушки ушел!
– В принципе, возможный вариант, – соглашается Кибрит.
– Разберем противоположную модель. Человек опытный, бывалый. Все взвесил до мелочей. Точно выбрал маленький магазинчик в тихом переулке. Точно знал, какой куш его ждет. Точно рассчитал момент – час до закрытия и по телевидению международный футбол. Кстати, наши выиграли: три – два.
– Ура – ура.
– Мужское население следит за мячом, а наш умник отправляется грабить. И потом мастерски уходит от погони. Но пожилая грузная женщина проявила со страху фантастическую прыть. Теперь он сидит и злится, что не удалось взять всю кассу.
– Опять похоже.
– Вот видишь, Зинуля, это две модели. Не исключены и гибридные. Скажи хоть, сколько у этой модели в холке.
– Сейчас посчитаю, – заглядывает в записную книжку, красновато освещенную проплывающей мимо рекламой, и бормочет. – Ширину каблука множим на три и девять, получаем полную длину следа. Отсюда выводим рост… Сантиметров сто шестьдесят семь. Посмотрю таблицу, завтра скажу точнее.
* * *Ранним утром следующего дня, когда во дворе лишь воробьи, дворники да владельцы собак, веснушчатый пятнадцатилетний Сенька Гвоздарев помогает матери: они метут, в четыре руки вытряхивают урны; работают слаженно, явно не впервой.
– Ну чисто, сынок, пошли чай пить. – Гвоздарева развязывает низко надвинутую от пыли косынку и сразу молодеет.
– Ага, ты ставь, я сейчас.
– Куда, Сеня?
– Нужно. Минут на пятнадцать.
У Сеньки дело в квартале пустых домов. Подобрал старый стул, заглядывает в окна: «Ага, кресло тоже сгодится!»
Пытается отодрать доску, которой наискось забита дверь, доска не поддается. А кресло дразнит.
Досадливо что-то бормоча, Сенька направляется к сараю, чтобы раздобыть какой-нибудь рычаг. Отыскав ржавую лопату, возвращается к дому и повторяет попытку открыть дверь. Лопата гнется. Сенька снова идет в сарай, видит в дальнем углу лом. Через кучу хлама лезет туда. И вдруг останавливается, ошеломленный, а затем медленно, затаив дыхание, опускается на колени. Среди мусора перед ним лежит большой черный пистолет…
* * *Тем же утром, но попозже, на бульваре встретились двое. Один – тот, что удирал от милицейских свистков, ограбив кассиршу, Бондарь, старый вор-рецидивист. Другой – Виктор Лабазников, его подручный, парень лет двадцати трех. Тенниска обтягивает налитые мускулы, голова ладно сидит на загорелой шее, лицо почти приятное, если б не уклончивый, рыскающий взгляд.