Считаные дни

Дверь за спиной девушки распахивается, и из нее выходит Вальтер, которого сопровождает кашляющий и слегка сгорбленный пациент.
— Пойдемте со мной, — говорит Вальтер.
Он открывает дверь лаборатории и пропускает пациента перед собой. Девушка сгибает рецепт пополам.
— Что ж, буду знать, что вы врач, если что, — говорит она.
— Вот именно, — отзывается Юнас.
— Ну, я пошла.
— Ладно.
— Вообще-то, мне надо в тюрьму.
— Вот черт, — удивляется Юнас. — Что вы такого натворили?
Она быстро улыбается и сгибает листок с рецептом еще раз, и все равно он кажется большим в ее руках.
— Я занимаюсь исследованием.
Она делает ударение на последнем слове, словно сама себя не воспринимает всерьез, или, возможно, это своего рода извинение, чтобы не создать между ними дистанцию.
— Пишу магистерскую работу, — добавляет она.
Она опускает сложенный рецепт в карман анорака, пальцы у нее бледные и тонкие.
— Здорово, — говорит он. — Что-нибудь по криминалистике?
— Антропология, — поправляет она.
Юнас кивает, он пытается задать еще какие-то вопросы, стараясь не показаться слишком назойливым, но задержать девушку еще хотя бы ненадолго. Однако она застегивает молнию на анораке, потом делает шаг по направлению к стойке регистрации.
— Ну, удачи вам, — произносит она.
— Спасибо, — отвечает он. — И вам.
Когда он возвращается обратно в кабинет, во рту все еще чувствуется привкус яблока, свежий и сладкий, и комната кажется больше; Юнас думает о том, что стало совсем светло, облака расступились, солнечные лучи пробиваются наискосок и золотят все вокруг.
 % 
 
Когда все это случилось, она была пьяна. Уже позже Ингеборга пыталась отыскать для себя смягчающие обстоятельства, но они не находились: это было не легкое опьянение и не безобидное подпитие, она просто-напросто напилась вдрызг. Компания гуляла на роскошной вилле в районе Калфарет в Бергене, в доме, где прошло детство одной из ее студенческих подруг. В тот день Ингеборга получила сообщение о том, что описание ее проекта для магистерской диссертации одобрено и с осени можно приступать к исследованиям. Ингеборга отправится в Танзанию, и пусть весь мир подождет — такое у нее было настроение. И вот когда она, босоногая и беспечная, зажав в руке бокал с каким-то крепким напитком, отплясывала в коротком летнем платье и в то же время, если она правильно помнит, целовалась с парнем в белой рубашке — умирал ее отец. Только в шесть часов утра, когда она проснулась, дрожа от холода в садовом кресле возле виллы, и, пошатываясь, принялась разыскивать свою сумочку с мобильным телефоном, чтобы вызвать такси и отправиться домой, она увидела несколько пропущенных звонков от матери. Вместо того, чтобы поехать в общежитие, она скомандовала водителю мчаться немедленно в университетскую больницу Бергена, куда восемь часов назад санитарный вертолет доставил ее отца — тогда еще была надежда, что его удастся спасти.
А теперь перед ее взором плотным строем на полках стоят винные бутылки. Ингеборга медленно проходит вдоль рядов, разглядывает этикетки и смотрит на год выпуска, ищет что-то, что способно заглушить ее боль. На самом деле она отправилась в аптеку, чтобы предъявить рецепт и забрать лекарство, но, когда увидела по пути винный магазин, решила прежде зайти туда. Потому что теперь вот так, думает Ингеборга, алкоголь и психотропные вещества — это для нее, девушки с легким нравом, всегда светившейся счастьем. «Солнышко» было написано на ее шапочке выпускника, которую раздобыли для нее одноклассники.
— Я могу чем-то помочь? — Внезапно за спиной Ингеборги появляется продавец, короткостриженый мужчина с бородой, ему, возможно, около сорока. Ингеборга никогда не видела его прежде, и она даже чувствует облегчение оттого, что знакома здесь не со всеми.
— Да нет, спасибо, — отвечает она, — я просто взглянуть.
— Смотрите, — кивает продавец, — и спрашивайте, если что-то нужно.
Он возвращается обратно за кассу. Ингеборга поворачивается к табличкам с описаниями напитков, которые прикреплены к полкам под винными бутылками: вино достаточно насыщенного рубинового цвета, аромат с нотками рябины и трав, она пытается вчитаться в смысл этих слов, тогда ей удастся произвести впечатление человека, искушенного в вине, или, может быть, продавец подумает, что она совершенно обычная девушка, которая покупает вино на выходные, хотя сегодня еще вторник.
 
После этого у Ингеборги появилась потребность рассказывать всем и каждому о том, что была пьяна, словно она сама наложила на себя епитимью. Ингеборга выложила все это парню из похоронного бюро, ужасно бледному, почти прозрачному типу в сером костюме и очках без оправы. «Я думаю, у меня до сих пор в крови целое промилле», — говорила Ингеборга, что, конечно же, было преувеличением, ведь прошло уже полтора дня. Они с матерью сидели в конторе с бежевыми стенами, где почти прозрачный служащий выкладывал перед ними брошюры с различными видами гробов, красочные каталоги с глянцевыми страницами — их можно было бы принять за роскошные дамские журналы, если бы не содержание, конечно. «Я еще и спирт пила, — не унималась Ингеборга, — мне, вообще-то, не надо было этого делать, но я пила — чистая водка, мало кому после этого удается удержаться на ногах». Молодой человек моргнул за стеклами очков, и Ингеборга удивилась, что он смутился, ему бы следовало привыкнуть к разным реакциям и к людям, которые кричат и плачут. «Я подыщу для вас и другие варианты, — произнес молодой человек и взглянул на мать, — из мореного вишневого дерева». Он поднялся и быстро исчез за дверью. Мать осталась сидеть, зажав в руке бумажный носовой платок — так владельцы разнообразили обстановку конторы: с помощью коробки с бумажными платочками и еще белых лилий. Мать скрутила в пальцах бумажную салфетку, наклонилась к Ингеборге и прошептала: «Постарайся взять себя в руки».
Позже она рассказала об этом и Элизабет. Та не стала уходить от разговора и не выглядела слишком взволнованной. Она спокойно слушала и позволила Ингеборге высказать все, что лежало у нее на сердце. Это заняло около часа, Ингеборга говорила безостановочно и бессвязно, иногда плакала, потому что тогда еще она была в состоянии плакать. В конце Элизабет сказала: «Важно, чтобы ты осознала, Ингеборга, — ты ничего не могла сделать. И я была не в силах что-либо сделать, а ведь я врач, и я была там».
Отец почувствовал себя неважно после обеда. Он сказал об этом Эвену Стедье, когда пришел на вечернее дежурство, — плечи словно одеревенели, так он сказал, но когда коллега спросил отца, не лучше ли ему отправиться домой, тот только рассмеялся. После работы он оставил велосипед и зашел в «Спар». Это было как раз перед закрытием, и сотрудница магазина, которая направлялась к двери, чтобы запереть ее, говорила потом, что отец казался запыхавшимся. Она подумала, что он бежал, чтобы успеть, но, не считая этого, выглядел вполне обычно. Отец извинился и объяснил, что заскочил совсем ненадолго, что ему нужны какие-то мелочи. Пакеты с покупками потом подобрали Уле Йохан Хауг и его жена. Они были на улице — как обычно, выгуливали вечером собаку, когда взлетал санитарный вертолет. Пакеты остались лежать на парковке во дворе магазина, рядом с контейнером для отходов из стекла. Супруги собрали все содержимое и доставили в контору ленсмана на следующее утро. Две большие бутылки воды «Фаррис», тюбик зубной пасты с мятным вкусом, четыре банана и упаковка с марципановым батончиком в шоколаде — по-видимому, для мамы, в отличие от него, она обожала марципаны.
Ингеборга терялась в обилии деталей, составляла их вместе, как маленькие кусочки пазла, словно в глубине души надеялась, что все вместе они воссоздадут большую и понятную картину того, что произошло. И хотя многое, по всей видимости, было связано с незначительными обстоятельствами и случайным выбором, решающим казалось все — просто потому, что определяло последние минуты его жизни.