Пародия

  
Булат ОКУДЖАВА
 
Прощание с Ленькой Зайцевым 
 
 
Словно бы на зависть грустным арбатским
 
мальчикам,
 
арбатские девочки, безнадежно влюбясь,
 
Леньку Зайцева называли ласково зайчиком —
 
ваше высочество, говорили,
 
и просто князь.
 
А когда погулять выходил он с черного хода,
 
сто прелестных охотниц
 
выбегали из своих засад,
 
розовые лошади били крылами,
 
начиналась охота,
 
из которой никто не старался вернуться назад.
 
А они в него корочкой, видите ли,
 
поджаристой,
 
пирогом с грибами — в семейный, извините,
 
круг.
 
А он на плечо шарманочку —
 
и пожалуйста,
 
потому что шофер в автобусе —
 
его лучший друг.
 
А он на свои на рыжие, как порфиру,
 
фуражку.
 
А он их сам, понимаете, убивал.
 
А последний троллейбус
 
развозил по Сивцеву Вражку
 
ситцевых девочек, убитых им наповал.
 
Плакала на Смоленской флейта,
 
лесная дудочка.
 
Бил на Садово-Кудринской барабан любви.
 
Ночь опускалась,
 
короткая, как мини-юбочка,
 
над белыми дворниками,
 
изящными, как соловьи.
 
И стоял, как замок отчаянья,
 
арбатский дворик,
 
жалуясь, печалясь, безнадежно моля…
 
Плачьте, милые девочки,
 
пейте паригорик!
 
Пейте капли датского короля!
 
 
  
Михаил СВЕТЛОВ
 
Сто двадцать лет спустя 
 
 
Не в «ЗИЛах» и не в новеньких «Победах»,
 
не думая, что станут в них стрелять,
 
два зайчика на двух велосипедах
 
отправились немножко погулять.
 
 
 
Но, по ошибке взятый на поруки,
 
большая сволочь и антисемит,
 
охотник к ним протягивает руки
 
и гнусными зубами шевелит.
 
 
 
Сейчас начнутся грозные событья.
 
Мой зайчик закачается в седле.
 
Но чтоб не допускать кровопролитья,
 
живут мои герои на земле.
 
 
 
И если уж дойдет до столкновенья,
 
я крови все равно не допущу:
 
я встану посреди стихотворенья,
 
охотника в лягушку превращу.
 
 
 
И вы не бойтесь, глупенькие зайки:
 
я в случае чего вас воскрешу.
 
Куплю вам в ГУМе трусики и майки
 
и на свою жилплощадь пропишу.
 
 
 
Я дам вам пряник и другие сласти,
 
надену октябрятские значки.
 
Не надо плакать при Советской власти!
 
Утрите ваши слезы, дурачки!
 
 
 
Пускай горит на мордочках румянец!
 
Охотника не бойтесь моего!
 
Я пошутил, ведь он — вегетарьянец,
 
мясная пища — гибель для него.
 
 
 
Мне вся его семья давно знакома.
 
Он не имел оружия вовек.
 
Он просто заместитель управдома,
 
вполне интеллигентный человек.
 
 
  
Ярослав СМЕЛЯКОВ
  
Строгая морковь 
 
 
Не в смысле каких деклараций,
 
не пафоса ради, ей-ей,
 
мне нравятся серые зайцы —
 
те золушки наших полей.
 
 
 
Мне праздника лучшего нету,
 
чем видеть опять и опять —
 
по этому белому свету
 
тот заяц идет погулять.
 
 
 
Ни шелка на нем, ни шевьота.
 
Ни юбок на нем, ни рубах.
 
Как красный колпак санкюлота —
 
морковка в суровых зубах.
 
 
 
Не плод экзотический юга,
 
чья дряблая кожа пестра, —
 
а скромная дочь огорода,
 
больших удобрений сестра…
 
 
 
Но грозный, как тень трибунала,
 
сидит на своем чердаке
 
охотник в коротеньком платье,
 
с кулацким обрезом в руке.
 
 
 
Он зайца в ловушку заманит,
 
морковку его отберет.
 
Он с этою целью ложится
 
и с этою целью встает.
 
 
 
Но вы понимаете сами —
 
я зайца в обиду не дам.
 
Высокую чашу питанья
 
я с ним разделю пополам.
 
 
 
Я дам ему, может, рублевку
 
из малой получки моей —
 
пусть купит другую морковку,
 
какая еще покрупней.
 
 
 
Я буду доволен, по сути, —
 
была бы у зайца всегда,
 
в железной домашней посуде
 
красивая эта еда!
 
 
  
Владимир СОКОЛОВ
 
Ключик 
 
 
Был дождик в полусне,
 
канун исходам.
 
Был зайчик на стене,
 
была охота.
 
 
 
Был дачный перегон,
 
грибы, сугробы.
 
Варили самогон.
 
Зачем? А чтобы.
 
 
 
Варили вермишель.
 
Когда? Вначале.
 
Когда еще —
 
Мишель, ау! —
 
кричали.
 
 
 
Меж всех этих забот,
 
охот, получек
 
он был как словно тот
 
скрипичный ключик.
 
 
 
Он смутно различал
 
сквозь суть причины
 
концы иных начал,
 
иной кручины.
 
 
 
Диван вносили в дом,
 
тахту с буфетом.
 
Но суть была не в том,
 
а в том и в этом.
 
 
 
И пусть он не был тем,
 
а все ж заметим,
 
что был он между тем,
 
и тем, и этим.
 
Он частью был всего,
 
что было тоже.
 
А впрочем, ничего.