Пародия

  
Фазиль ИСКАНДЕР
 
Баллада о зайчике Роуфе, 
охотничьем сыне Баграте, 
чуреке и чебуреке 
 
 
У злобы — свои законы,
 
у чести свои права.
 
Есть заяц, и есть охотник.
 
Инжир, курага, айва.
 
За рынком у старой хашной
 
сошлись они, аккурат,
 
заяц по имени Роуф
 
и охотничий сын Баграт.
 
Лил на ущелье месяц
 
свой черный венозный свет.
 
И сказал Баграт: — Нэнавижу! —
 
и вскинул свой пистолет.
 
И в хашной умолкли споры,
 
когда он привстал в седле.
 
Но пуля в стволе молчала.
 
Молчала пуля в стволе.
 
Она молчала как рыба,
 
навага, судак, филе…
 
Все так же в ущелье месяц
 
лил свой венозный свет,
 
когда Роуф сказал Баграту:
 
— Ну-ка, дай сюда пистолет! —
 
Когда торжествует дружба,
 
с дороги уходит злость.
 
И бросил Баграт ему пистолет,
 
как бросают собаке кость.
 
Уже текла по горам заря,
 
как течет виноградный сок,
 
когда Роуф своею рукой всадил
 
пулю себе в висок…
 
Да здравствует сила сильных!
 
Пусть слабый не будет слаб!
 
Да здравствует дух броженья,
 
шашлык и люля-кебаб!
 
 Да здравствуют ритмы Киплинга,
 
папаха, аллюр, абрек,
 
фазаны и козлотуры,
 
мангал, чебурек, чурек!
 
 
  
Михаил ЛЬВОВ
 
Маленький Гулливер 
 
 
Чтоб зайцем стать — не надо им родиться,
 
как стать рагу — не надо быть рагу.
 
Не собираюсь в зайца превратиться,
 
но бить по зайцу — тоже не могу!
 
 
 
Напрасно зайцефобы-зайцегубы
 
ехидно морщат маленькие губы!
 
Напрасно зайцеловы-зайцестрелы
 
в меня пускают маленькие стрелы!
 
И вовсе зря иные зайцефилы
 
в меня втыкают маленькие вилы,
 
свои мне предлагают постулаты,
 
как надевают маленькие латы,
 
и маленькую должность, и в придачу
 
мне предлагают маленькую дачу.
 
 
 
Мне ведом путь, который им неведом:
 
не зайцеедом быть, а зайцеведом!
 
И пусть погибну я от зайцелюбья —
 
но, зайцелюб,
 
останусь зайцу люб я!
 
 
  
Леонид МАРТЫНОВ
 
Восьмое чувство 
 
 
Я с Музой
 
Глубокою ночью
 
Шел около «Националя».
 
Там зайца
 
Я видел воочью —
 
Уже начинять начинали.
 
Вернее, едва начинали
 
Опасное это занятье.
 
Едва ли имея понятье,
 
Кого они там начиняли.
 
В соседстве с дымящею печью,
 
Где блики бегут по обличью,
 
Владеющий слухом и речью.
 
Он не был обычною дичью.
 
И я его видел идущим,
 
На крыльях упругих летящим.
 
Бегущим по грядкам грядущим,
 
Сырую морковку едящим.
 
Над листьями репы и лука.
 
Над свеклами бурого цвета
 
Он несся со скоростью звука.
 
А также со скоростью света.
 
Он кланялся пущам и рощам,
 
И было сравнить его не с чем,
 
И не был он нищим и тощим,
 
А был он поющим и вещим.
 
…Тут некто
 
Высокого роста
 
Воскликнул:
 
— Но как это можно?
 
Да, все это было бы просто.
 
Когда б это не было сложно!
 
 
  
Самуил МАРШАК
  
Элегия на смерть Джона О’Грэя, 
достопочтенного зайца, эсквайра 
 
 
Меж речкой Твид и речкой Спей,
 
Где вереск и все прочее,
 
Жил бедный заяц Джон О’Грэй,
 
Отец семьи и прочее.
 
 
 
Хоть был лишен
 
Наш бедный Джон
 
Чинов, наград и прочее.
 
Зато был шерсти не лишен,
 
Хвоста, ушей и прочее.
 
 
 
Однажды, три-четыре-пять,
 
Позавтракав и прочее.
 
Он в рощу вышел погулять
 
И, так сказать, все прочее.
 
 
 
Он был не в бархат разодет.
 
Как тот бездельник Билли, —
 
Берет с пером и старый плед
 
Его одеждой были.
 
 
 
При всем при том,
 
При всем при том
 
С бездумною отвагой
 
Махал он весело хвостом,
 
Как пикой или шпагой.
 
 
 
Но у развилки трех дорог,
 
Где ельник и все прочее,
 
Его охотник подстерег
 
И застрелил и прочее.
 
 
 
Он взял себе берет и плед,
 
А пух и прах О’Грэя
 
Трактирщику за шесть монет
 
Он продал не жалея.
 
 
 
А тот из Джоновых костей
 
Сварил бульон и прочее
 
И этим потчевал гостей
 
 
 
Под крепкий эль и прочее.
 
Но все, кто ели тот обед,
 
И все, кто Джона ели,
 
Не о трактирщике, нет-нет,
 
Не об охотнике, о нет —
 
О Джоне песню пели.
 
 
 
Вот так под старых кружек звон,
 
И шутки, и все прочее
 
Был воскрешен наш добрый Джон,
 
Отец семьи и прочее.
 
 
 
И с той поры уж сколько лет.
 
Как бы воскресший из котлет,
 
Из супа и все прочее,
 
Он на земле живет опять
 
И раз-два-три-четыре-пять
 
Выходит в рощу погулять
 
И, так сказать, все прочее.