Горчаков. Пенталогия (СИ)
И спрашивать второй раз — как Подольский Артема — видимо, тоже.
С одной стороны, не очень-то хотелось по своей воле вписываться в этот самый пехотный цук. Но с другой… Нет, других сторон было определенно больше. Вряд ли Багратион хотел бы, чтобы «его человек» во Владимирском училище превратился в «красного» изгоя. И еще меньше этого хотел я сам. Да и сам потенциальный покровитель вовсе не выглядел тем, кто станет без повода измываться над сугубцем.
Ну что, Горчаков… доверимся чуйке?
— Понял тебя, — проговорил я. — Так как тебя хоть звать-то…дядька?
— Иваном Сечиным. — Здоровяк едва заметно улыбнулся. — Если лично. А в обществе благородных офицеров — господин подпоручик.
Я на всякий случай огляделся по сторонам. Суета в дортуаре улеглась, и все стихло. Похоже, ночной сон — равно как и подготовка к нему — здесь считался чем-то чуть ли не священным. До отбоя оставался примерно час, но всякий цук уже прекратился. Юнкера — и сугубцы, и «благородные обер-офицеры» занимались каждый своими делами. Примерно половина читали книги, кто-то возился с одеждой. Молча — только Подольский едва слышно отчитывал Богдана, задремавшего на незастеленной койке.
Воспитание сугубца уже началось.
— Так точно, господин подпоручик, — произнеся. — Какие будут… пожелания?
Произнести слово «приказ» я себя так и не заставил.
— Пожелание у меня только одно. — Иван махнул рукой. — Ложитесь спать, молодой. Подъем завтра в шесть утра.
Против такой воли «дядьки» я, разумеется, ничего не имел.
* * *
— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?
— Черные черепа? Они… они страшные.
— Может быть. Это особый знак. Его использовали…
— Давно? Еще до войны?
— Юнкер-р-ра! Подъе-е-е-ем!
Рев дежурного офицера — не ротного, кого-то рангом пониже — мгновенно прогнал сон. Тот самый, который я видел уже много раз. Ставший привычным и уже не приносившим поганые ощущения — вроде слипшихся глаз, мокрого лба и чугунной головы… почти. Я бы, пожалуй, предпочел подремать еще полчаса или час — конечно же, если бы у меня кто-то спрашивал.
— Поднимайся! — Надо мной нависло усатое лицо Ивана. — На ходу проснешься. Надо скорее умыться успеть, пока не набежали. Отстанешь — засмеют.
Похоже, обучение «молодого» начиналось с самой побудки. И мой «дядька» без всякого стеснения показывал все на собственном примере. Откинул одеяло по диагонали и принялся натягивать форменные брюки. На этом, впрочем, и ограничился — видимо, поход к умывальникам ничего больше не требовал. Я с точностью повторил действия Ивана, стараясь не отставать — и зашагал за ним следом.
И сразу понял, что он хотел сказать загадочным «пока не набежали». Не все юнкера оказались расторопными — примерно половина еще ворочалась в кроватях, пытаясь выгнать себя из-под уютных одеял. Но и оставшихся вполне хватало чуть ли не целиком забить ванные комнаты — к каждому умывальнику уже выстроилась очередь.
Если бы не высокий статус моего «дядьки», нормально ополоснуться я бы точно не успел. Но перед его заросшим темно-рыжим волосом могучим торсом уважительно расступалась и мелкота, и второкурсники, и даже старшие. Которых, впрочем, было не так уж много. Подольского, спавшего от меня через койку, я так и не увидел — похоже, «господам подпоручикам» даже в плане распорядка дозволялось чуть больше, чем сугубцам.
На смотр в коридоре мы вышли одними из первых — спасибо Ивану. «Дядька» лишь коротко кивнул на прощание — и удалился в другую сторону: туда, где строилась старшая рота. А я принялся искать свое место, высматривая среди однокашников приметную макушку Богдана — но так его и не увидел.
Зато наткнулся взглядом на Артема. Мелкий каким-то чудом не только отвоевал себе место у умывальника, но и уже пристроился в нужную шеренгу на левый фланг — туда, где уже собирались самые щуплые. Я помахал и был удостоен хмурых бровей и кивка.
Вот и помогай после этого людям.
— Третья р-р-рота! Станови-и-ись!
Зычный голос будто вдохнул в нас жизнь. Только что копошившиеся сонными муравьями юнкера подобрались, забегали — и примерно за полминуты изобразили более-менее внятное подобие шеренг. Фигуры в черных кителях будто вырастали из-под земли, множились, бегом подтягивались из дортуаров — и в конце концов замерли под грозным начальственным оком.
И грозное начальственное око нашло вид первокурсников сносным. В меру лихим, бестолковым и заспанным. Ротный не стал затягивать ни сам утренний смотр, ни речь: только вкратце рассказал про распорядок дня, занятие на сегодняшний день — и отпустил к чаю. На который нас повел в столовую наконец-таки восставший из постели Подольский. Богданов «дядька» сонно потягивался, пару раз украдкой зевнул на ходу — но свои обязанности исполнял неукоснительно.
Самым большим для меня удивлением стало, что в семь утра всем воспитанникам училища полагался не полноценный завтрак, к которому меня приучила Арина Степановна, а скорее что-то вроде легкого перекуса. Кружка крепкого чая, кусок рафинада, пара подсохших галет — и все. Некоторые, впрочем, и на получасовой трапезе умудрялись устраивать самое настоящее пиршество. И почему-то скорее это касалось второгодок и первокурсников, которым посчастливилось прихватить из дома конфет или печенья. «Господа подпоручики» почти ничего не ели — были слишком увлечены цуком, на который не обращал внимания даже старший дежурный офицер.
Традиция есть традиция.
Дожевывая галету, я краем глаза увидел, как мой вчерашний знакомец — похожий на Воронцова его сиятельство князь Куракин — уже направился было к Артему… но так и не дошел. Один из товарищей поймал его за руку, шепнул что-то на ухо — и все четверо тут же развернулись и зашагали в другую сторону, напустив на лица столько презрения, что чай у меня в кружке едва не покрылся льдом.
Устав надежно защищал «красного» юнкера от цука — но и последствия не заставили себя ждать. Прямо на моих глазах сидевшие рядом с Артемом первокурсники сначала отодвинулись на лавках — а потом и вовсе подхватили свои порцайки и расползлись по соседним столам.
Я поймал на себе недобрый взгляд Куракина, но на этом все и закончилось — выяснять отношения белобрысый князь явно не спешил. То ли боялся снова нарваться на сдачу, то ли…
— Выкуси, ваше сиятельство. — Богдан довольно оскалился, опуская галету в чай. — Теперь тебе, Горчаков, ни одна зараза не страшна. С таким-то дядькой…
Занятно. Похоже, слухи в училище распространялись со скоростью несущегося на всех парах «Понтиака». Или Богдан обладал какой-то особенной способностью узнавать все первым.
— Дядька как дядька. — Я пожал плечами. — Вроде нормальный… А чем он твоего отличается?
— Так он же целый майор! — отозвался Богдан.
— Так, обожди. — Я вспомнил Ивановы унтер-офицерские погоны. — Какой же он тебе…
— Ну, в смысле — не настоящий майор, а старик. — Богдан опрокинул себе в рот остатки чая. — Так называют тех, кто на старшем курсе на два года остается. Поговаривают, Сечин то ли науку какую не сдал, то ли с замом ротного в феврале подрался — вот и загремел. Зато он тут все ходы и выходы знает. По стрельбе и рукопашному — во всем училище первый!
Понятно. Значит, «майор» — не только самый старший на курсе, но еще и оставшийся на второй год в «господах подпоручиках». Занятная личность.
— В том году так никого в племянники и не взял, хоть его молодые неделями упрашивали. Не хочу, говорит — и все тут… А тебя вот выделил, — продолжил Богдан. — Подольский крутой, а Сечин то и покруче будет. Он же не из кадетского корпуса, не из гимназии, а прямо из полка сюда пришел! Раньше на Кавказе унтером служил на границе, чуть ли не с османами воевал… У него и медали есть. А еще…
— Горчаков?..
Я не заметил, как ротный подошел. Хотя мог бы — с приближением грозного штабс-капитана Симонова болтовня за столами вокруг стихала.
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — отозвался я, вскакивая с места и вытягивая руки по швам.