Система [Спаси-Себя-Сам] для Главного Злодея (ЛП)

 [8] Ситуация представлялась безвыходной — в оригинале 进退两难 (jìntuì liǎngnán) — в пер. с кит. «идти вперёд и отступать ― одинаково плохо», обр. в знач. «не податься ни туда ни сюда, ни вперёд ни назад; оказаться в безвыходном положении; встать перед сложным выбором».
 [9] Хуа-ди 华弟 (Huá-dì) — так Шан Цинхуа именует себя по аналогии с Бин-гэ — «младший братец Хуа».
 [10] Почти женственная красота, этот привлекательный фасад был обманчивым — в описании внешности Линьгуан-цзюня используются эпитеты 阴柔 (yīnróu) — в пер. с кит. «женственный, мягкий» и 阴险 (yīnxiǎn) — в пер. с кит. «ковартый, лицемерный, двуличный», в которых имеется иероглиф 阴 (yīn), означающий тёмное женское начало.
 [11] Бросать камни в колодец 落井下石 (luò jǐng xià shí) — в образном значении «добивать, бить лежачего».
 [12] «Чёрное солнце» 玄阳 (xuányáng) — сюаньян — где 玄 (xuán) — в пер. с кит. «тёмный, загадочный, сокровенный», а 阳 (yáng) — ян — положительное мужское начало, а также тепло солнечных лучей.
 [13] Бесхребетность — в оригинале 窝窝囊囊 (wō wō náng náng) — в пер. с кит. «быть обиженным и лишь надуться в ответ», от 窝囊— (wōnang) — в пер. с кит. «испытывать обиду, никчёмный, никудышный, незаслуженная обида», образно о слабых, трусливых, нерешительных людях.
 [14] Около чжана — чжан 丈 (zhàng) — около 3,25 м.
 [15] Все органы — в оригинале 四肢百骸 (sìzhī bǎihái) — в пер. с кит. «четыре конечности и сотня костей», в обр. знач. «всё тело, все части тела».
 [16] Привести его в чувство — в оригинале 打了鸡血 (dǎ le jīxuè) — в пер. с кит. «сделать вливание петушиной крови», в переносном значении — «взбодриться, забегать как наскипидаренный» — в период Культурной революции этот метод лечения был широко распространён, так теперь же так говорят не только о бесполезных методах лечения, но и о любых безрезультатных действиях в целом.
 Следующий фрагмент
Глава 95. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 6 (добавленное послесловие). Фрагмент 2
 Предыдущий фрагмент
 Перед глазами Шан Цинхуа мелькнул заснеженный тёмно-синий подол платья.
 Это Мобэй-цзюнь против всех ожиданий сумел покинуть круг огня, ударив Линьгуан-цзюня ладонью прямо в сердце!
 Этот внезапный удар насквозь проломил грудную клетку Линьгуан-цзюня, из которой тотчас устремился наружу бурный поток стремительно разлетающейся демонической энергии. Сердце демона похолодело: удар этого паренька был отнюдь не тот, что прежде [1]; в конце концов он всё-таки превзошёл дядю, поглотив накопленное многими поколениями их рода боевое мастерство!
 Более того, теперь он не боялся даже огня от «чёрного солнца», как ни в чём не бывало миновав его круг!
 Какой бы непримиримой ярости ни было исполнено сердце Линьгуан-цзюня, демон понимал, что нынче он не соперник своему племяннику. По-быстрому залепив рану льдом, он обратился в чёрный вихрь, покинув ледяной дворец.
 Казалось, заклинатель лежал на животе целую вечность, ничего не видя и не слыша, тая скорбь в сердце: неужто Мобэй-цзюнь до сих пор злится? Шан Цинхуа ведь пребывал в таком состоянии из-за него, а тот ему даже руки не подал, чтобы помочь подняться — где здесь, спрашивается, справедливость?
 Потом его ушей достиг звук удара, отголосками разошедшегося по залам и галереям.
 Ощерившись от боли, Шан Цинхуа кое-как развернулся.
 Оказалось, это вновь упал Мобэй-цзюнь. Две неподвижных фигуры в разных позах застыли рядом с кругом негаснущего огня, лёжа в тишине и покое посреди зала, будто так и надо [2].
 Тут-то Шан Цинхуа внезапно осознал, что на самом деле Мобэй-цзюнь не успел усвоить семь ступеней мастерства — равно как и подавить энергию Линьгуан-цзюня. Увы, он и впрямь поддался тому самому «порыву», вложив все силы в то, чтобы обратить Линьгуан-цзюня в бегство. Теперь же, израсходовав всю энергию, опалённый огнём «чёрного солнца», он только и мог, что… рухнуть посреди зала.
 И всё же, даже распростёршись на полу, будучи не в силах шевельнуть и пальцем, он продолжал прожигать Шан Цинхуа взглядом.
 
 Не вынеся столь пристального внимания, Шан Цинхуа был вынужден подать голос:
 — Ваше Величество, не напрягайтесь так, лежите себе тихо, усваивайте энергию. Одному поглотить мастерство многих поколений — нелёгкая задача.
 Однако взгляд не дрогнул. Под его воздействием Шан Цинхуа чувствовал себя словно под дождём из иголок. Борясь с болезненно бьющимся сердцем [3], он с трудом сделав медленный вдох и приподнялся, дрожа всем телом, будто терзаемый болезнью Паркинсона.
 Убедившись, что Мобэй-цзюнь в состоянии его услышать, он наконец перевёл дух и начал:
 — О, Ваше Величество, я и подумать не мог о том, чтобы покинуть вас в такое время — но откуда же мне было знать, что наступает решающий момент вашей жизни, когда вы наследуете престол? В самом деле, почему вы раньше не сказали мне о том, что вам предстоит столь важное событие?
 Мобэй-цзюнь вновь ответил ему выразительным взглядом, в котором Шан Цинхуа прочёл: «Встань на колени и моли о прощении, тогда я помилую тебя».
 — Сказать по правде, вам не стоило брать меня с собой, — продолжил Шан Цинхуа, совладав с подёргивающимися губами. — Ведь я же ни на что не годен, кроме как быть вашим мальчиком для битья — вот и сейчас я едва сумел выиграть для вас немного времени, будучи избитым до полусмерти. Теперь же ваш дядя, которого вы так тяжело ранили, едва ли осмелится вернуться, а вы, должно быть, почти закончили усвоение семи ступеней мастерства — так что я могу уйти…
 Выражение лица Мобэй-цзюня самую малость смягчилось, однако при последних словах глаза вновь полыхнули холодным блеском:
 — Уйти?! Да как ты смеешь!
 От его гневного вопля Шан Цинхуа с новой силой почувствовал, до какой степени у него болит всё тело, и, преисполнившись праведного возмущения [4], выкрикнул в ответ, врезав по земле от переизбытка чувств:
 — Что значит — как смею?
 Разумеется, эта вспышка не оказала ни малейшего влияния на Мобэй-цзюня, вылившись лишь в боль, прострелившую руку Шан Цинхуа до самого плеча с такой силой, что у того искры из глаз посыпались. Поскольку Мобэй был не в состоянии подняться, Шан Цинхуа воспользовался этим, обвиняющим жестом указывая на него:
 — Сказать по правде, я слишком долго терпел такого вздорного и избалованного господина, как ты, злобный демон во втором поколении!
 Чем не собака, которая, расхрабрившись, кусает хозяина [5]? Судя по выражению лица Мобэй-цзюня, он попросту не мог поверить своим ушам. Что до Шан Цинхуа, давние обиды прямо-таки хлестали из него, словно прорвало плотину [6]:
 — По-твоему, с таким покладистым и безответным слугой, как я, у которого и уровень самосовершенствования не очень, можно делать всё что угодно, так ведь? Считаешь, что ты здесь главный [7], а? Так ведь? Что смотришь, у тебя есть какие-то возражения?! Нет, главный здесь я — твой настоящий отец! Можешь звать меня папочкой! И я попросту позволял тебе творить всё это — попробовал бы ты с Бин-гэ, он бы тебя прибил, да и с оригинальным Шэнь Цинцю ты бы кончил не лучше! Кому бы такое понравилось — каждый день подвергаться побоям, и при этом весь день напролёт изображать, будто ты прямо-таки светишься от счастья! В самом деле, я ведь не собака! Да даже собака, если избивать её ногами каждый день кряду, в конце концов не захочет иметь с тобой никаких дел!
 — Смерти ищешь? — пригрозил ему Мобэй-цзюнь.
 В подобных обстоятельствах его слова не очень-то пугали, так что Шан Цинхуа продолжил:
 — Вот именно, что не ищу. И потому я «посмею» не только уйти, но, представь себе, и кое-что ещё: этот горный лорд, прямо здесь и сейчас, поквитается с тобой за всякий раз, когда ты избивал его прежде!
 — Ты!!!.. — в гневе выпалил Мобэй-цзюнь.
 — И что — ты? — повторил за ним Шан Цинхуа. — Опять твоё «как ты смеешь»? Вот увидишь, ещё как посмею — и прямо сейчас! Давай!