Книжный на левом берегу Сены

— Иногда я думаю, — произнес Джойс так тихо, что Сильвия едва расслышала его, — что обречен прожить изгнанником, которому вовек суждено писать о своей родной стране.
— Тогда вы сами себе Одиссей, — откликнулась Сильвия, — и никак не можете добраться до родины. Препятствия подкарауливают вас на каждом шагу.
— И наверное, собственная блажь, — улыбнулся Джойс.
— Таким и должен быть любой великий писатель.
— Я не заслуживаю вас. Как и Гарриет.
— Что ж. — Сильвия постаралась придать голосу обнадеживающий тон, уж очень ей хотелось немного разрядить гнетущее напряжение между ними. — Очень надеюсь, что ваш «Улисс» обретет свой дом. Родной и наилучший. Держите меня, пожалуйста, в курсе событий.
— Хорошо, буду, — пообещал он.
Ах если бы удалось избавить «Улисса» от клейма порнографии и провозгласить высокой литературой, тогда в ее личной судьбе на родине тоже что-нибудь да улучшилось бы. Она напишет отцу с просьбой помолиться об этом, и пускай она не возлагала особых надежд на мужчину в облаках, управляющего безмерно тяжелыми людскими драмами, отцовская вера дарила ей спокойствие. Когда она ребенком делилась с ним своими сомнениями и горестями, он неизменно велел ей молиться за лучший исход и обещал, что то же сделает и он. Их единение придавало ей сил и уверенности, и даже если выходило не так, как ей хотелось, то она чувствовала себя чуть лучше при мысли, что в своем стремлении к желаемому была не одинока. Это напоминало ей то утешение, что она всегда получала от чтения.
Между тем Джойсу и его бесприютному роману требовалась вся помощь, на какую только он мог рассчитывать. Сильвия поклялась, что войдет в число людей — по сути говоря, женщин, — кто поможет роману увидеть свет. «Улисс» стоил того, чтобы вступить в бой.
 Часть 2. 1921–1922 
 
Ибо воистину приспеет время
…
На блюдечке — и время Вам, и время мне.
И время все же тысячи сомнений,
Решений и затем перерешений —
Испить ли чашку чаю или нет.
Томас Стернз Элиот. Песнь любви Дж. Альфреда Пруфрока (перевод Виктора Топорова)
 Глава 9 
 
Верный своему слову, заунывной зимой 1921 года Джойс приносил Сильвии все новости о приключениях «Улисса» в Нью-Йорке, какие только доходили до него, — а иначе говоря, не приносил никаких. Разве что временами — короткое письмецо или телеграмму от Куинна с уверениями, что он делает все возможное и что вердикт будет вынесен уже скоро.
Тем не менее судьба романа сделалась темой каждодневных разговоров в «Шекспире и компании»; и вскоре книжная лавка Сильвии превратилась в подобие штаба, куда стекались все сведения об «Улиссе». Стоило кому-нибудь что-нибудь узнать — пускай бы и слухи, которые почти всегда оказывались вздором, — и он сразу спешил на улицу Дюпюитрена, 8, чтобы поделиться информацией с Сильвией, а та потом ее распространяла.
Самой важной была новость о том, что ни один американский издатель не рискнет и на пушечный выстрел приблизиться к «Улиссу», и потому вопрос о публикации отпал сам собой. Если в величественной громаде суда Джефферсон-Маркет роман признают непристойным, он превратится в запрещенную книгу с самыми мрачными перспективами.
 
Джойс взял за моду являться в «Шекспира и компанию» и с преувеличенным возбуждением восклицать: «Угадайте что!»
При первой такой выходке его лицо так сияло предвкушением радости, что сердце Сильвии пустилось вскачь и она вопросила: «Невиновен?»
Когда она услышала в ответ: «Ничего!», то скомкала телеграмму и швырнула в него. В последующие разы, когда он опять раззадоривал ее надежды, она выпускала в его сторону облако дыма, сурово насупливала брови, а он принимался хохотать, пока не закашливался.
Любопытным поворотом событий стало то, что с некоторых пор Сильвия чаще видела у себя в лавке Жюли, невесту Мишеля.
— Мне нравится практиковаться в английском, — объяснила та, когда Сильвия спросила, почему она ходит к ней, а не в «Ля мезон», где все посетители говорят по-французски. — И еще ваша лавка очень нравится Мишелю, ведь вы открыли ему многих поэтов, которые ему полюбились. Так я и сама становлюсь ближе к нему, понимаете?
Сильвия улыбнулась, и сердце ее зашлось от гордости. Как ни симпатизировала она Жюли, ей очень не хватало Мишеля, и она задавалась вопросом, почему он теперь так редко заходит. Теперь Жюли по его просьбе покупала в лавке книги и передавала Сильвии от него пакеты с мясными гостинцами.
К концу февраля Жюли уже ждала ребенка и жаловалась, что скоро ей придется на время расстаться с танцами.
— Я люблю балет, — говорила она, и на ее глаза набегали слезы. — Это единственное, что давало мне силы, когда отца и брата убили на войне, а мама ушла в монастырь. Балет помогал мне прокормить себя и Бабетту.
Жюли трогательно гордилась младшей сестренкой, которая теперь поступила в университет и собиралась стать учителем.
— Разве я могу вот так взять и отказаться от балета?
Лучшее, что сумела придумать Сильвия в утешение Жюли, — это дать ей романы Джейн Остин, в которых, как она считала, привлекательнее всего описываются радости семейной жизни. Она никогда не признавалась ей в том, что думает о детях и балете: «Слава богу, что мне никогда не придется делать подобного выбора». Жюли же она сказала со всей убедительностью, на какую была способна:
— Уверена, что материнство подарит вам много других радостей.
— Уверена, — послушно повторила за ней Жюли. — Но вы же меня понимаете, да?
Девчушка отчаянно нуждалась в том, чтобы ее горести услышали. Сильвия сжала ее и сказала:
— Я очень вас понимаю. И думаю, Мишель тоже поймет.
Любой, кто читает так много, умеет сопереживать другим.
В первые недели нового года в Париж приехала мать Сильвии, и ее восторженным охам и ахам в адрес «Шекспира и компании» не было конца.
— Милая моя Сильвия! Это же чудо что такое! — Беспрестанно всплескивая руками, Элинор Бич веселой колибри порхала по лавке, выхватывала с полки какой-нибудь том и разглядывала его, пока не отвлекалась на что-то другое. Автографы Уитмена смотрятся ну просто великолепно! О, да тут у тебя и Блейк! А что-нибудь из Россетти[87] есть?
Теперь, когда рядом не было ни отца, ни сестер, Сильвия смогла посмотреть на мать совсем другими глазами. Элинор казалась ей более жизнерадостной, воздушной, готовой каждый миг изумляться и совершенно поглощенной своими новыми мыслями и увлечениями. Сильвии подумалось даже, что, вздумай она поцеловать Адриенну на глазах у матери, та бы и не заметила.
— Твоя мама совершенно очаровательна, — сказала Адриенна под конец долгого дня, когда они посетили музеи Родена и д’Орсе. Как ни привыкла Сильвия проводить целый день на ногах в лавке, даже у нее в тот вечер ощутимо ныли мышцы после утомительных хождений по музейным залам и станциям метро.
— Спасибо, что составила нам компанию. Героический поступок с твоей стороны.
— Да что ты, я получила массу удовольствия. Элинор знает кучу всего интересного о Париже и художниках. Я столько нового от нее узнала.