Гувернантка для монстра (СИ)

Я подняла на неё заплаканные глаза и призналась:
– Мы с тобой умрём от голода.
Потом, чуть успокоившись, рассказала о своей несостоятельности в качестве кухарки и призналась, что до этого никогда не растапливала печь.
Мы дождались, пока кухня проветрится, и зашли внутрь. Запах гари всё ещё держался, но, по крайней мере, дым больше не выедал глаза.
– Ты забыла открыть заслонку, – сообщила мне Лючина, проведя анализ моих ошибок, – поэтому дыму некуда было уходить.
Девочка потянула какую-то металлическую штуковину, глядя на меня так, будто это было что-то элементарное, что знал даже ребёнок.
– Откуда ты это знаешь? – поинтересовалась я.
Лючина смутилась, но ответила.
– Папа часто уезжает, и я топлю печку. Если не топить – холодно.
– А почему у вас нет прислуги, которая должна этим заниматься? – я уже успокоилась, и теперь была решительно настроена докопаться до истины.
Девочка покраснела и отвернулась от меня, мгновенно замкнувшись в себе.
– Ладно, неважно, – тут же пошла я на попятный. – Мы с тобой и сами справимся. Если, конечно, ты мне поможешь.
Последние слова я произнесла заискивающе, давая понять Лючине, что без неё мне не справиться. И это было вовсе не педагогическим ходом, а правдой. Хоть и не очень хотелось себе в этом признаваться.
На Лючину мои слова подействовали воодушевляюще. По крайней мере, она больше не пыталась уйти или отвернуться. Наоборот, охотно объясняла, что и почему нужно делать.
Девочка показала мне, как выгрести из печи мокрые обгорелые поленья и золу. Всю эту воняющую гарью гадость мы вынесли на улицу. Затем Лючина сложила в печь сухие дрова, проложив их берестой, и подожгла.
Я с некоторым трепетом ожидала нового облака чёрного дыма, но печь вскоре весело загудела, затрещали внутри поленья. А от плиты повеяло жаром.
– Ну, – повеселела я, – давай готовить завтрак. Предлагаю сварить сладкую кашу с сухими фруктами.
– Но ведь папа приготовил нам еду. Её нужно только разогреть, – засомневалась Лючина. И тоже призналась: – Я не умею варить кашу. Я всегда только грела…
На меня накатило вдохновение. Я встала в позу оратора. Одну руку положила себе на грудь, а другую отставила в сторону. Задрала подбородок и начала говорить голосом театральных актёров, не забывая добавлять пафоса:
– Мы с тобой – женщины, а женщины могут всё, если захотят. Мы не обязаны во всём слушаться мужчин. И если мы хотим кашу на завтрак, мы можем сварить кашу!
– Хм, – девочка подхватила мою игру, приложила к подбородку указательный палец, как будто размышляя, а потом улыбнулась: – Давай варить кашу.
И я поздравила себя с очередной педагогической победой. Кажется, мне удалось найти подход к ребёнку. Пусть и выставила себя неумёхой.
Кастрюльку мы выбрали небольшую, потому что нас – всего две девушки, и кушаем мы мало, чтобы не растолстеть. Насыпали две трети крупы, добавили побольше сахара, потому что каша должна быть сладкой. Насыпали сухофруктов. И залили всё водой, так, чтобы она примерно на один палец не доставала до края. Потом накрыли кастрюльку крышкой и приготовились ждать.
А чтобы жать было нескучно, я принесла из своей комнаты несколько книг, собираясь сразу же проверить уровень подготовки моей первой (и единственной пока) ученицы.
Чему-то же её учили?
На книги она смотрела как на чудо. И я возгордилась тем, что выбрала правильные – с яркими иллюстрациями, крупным шрифтом, доступным текстом.
– Прочитай мне, пожалуйста, эту строчку, – попросила Лючину, указав на предложение под картинкой, где ушастый заяц грыз огромную морковку.
Девочка поникла, снова опустила глаза и даже отошла на шаг от стола. Наверное, это ещё слишком сложно. Попробуем что-то попроще, я перелистнула несколько страниц назад, почти в самое начало учебника, остановившись на картинке, где женщина в тёмном платье с фартуком мыла окно.
– Ладно, давай сначала прочитаем это, – предложила Лючине.
Она покачала головой, сначала неуверенно, а затем всё быстрее. И, отвернувшись от меня, двинулась к выходу. Что происходит? Но сообразить я не успела, от печи раздалось шипение и треск.
 
И кинув быстрый взгляд в ту сторону, я вскочила на ноги с криком:
– Наша каша убегает.
К плите мы подбежали одновременно. Крышка на кастрюльке подпрыгивала, и каша мощными толчками выбиралась наружу.
– Что делать? – я растерянно смотрела на это булькающее и шипящее действо. Ведь каша, оказавшись на горячей плите, очень быстро обугливалась и начинала источать запах горелого.
– Надо её передвинуть туда, где не так жарко, – первой сообразила Лючина.
Мне это показалось отличным решением. Я схватилась за металлическую ручку и потянула кастрюлю к краю плиты.
– Ой-ой, – пальцы обожгло болью, я отпрянула и тут же затрясла обожжённой рукой. – Ой, как больно-то.
Не раздумывая, рванула к раковине, повернула медный вентиль, и на ожог полилась ледяная вода. Пальцы тут же занемели от холода, но как только я попыталась перекрыть воду, рука начинала пульсировать от боли.
Очень скоро я начала стучать зубами. Сконцентрировавшись на своей беде, лишь краем сознания отмечала, что Лючина взяла полотенце, сложила его втрое и этой прихваткой потянула кастрюлю к краю плиты. Каша тут же перестала убегать через край. Шипение прекратилось.
И почему я сама не догадалась взять полотенце?
Думать об очередном промахе не хотелось. К счастью, мне было так больно, что душевные надрывы от собственной несостоятельности отошли на второй план.
Лючина вышла из кухни и вернулась через пару минут с рулоном плотного полотняного бинта и непрозрачной баночкой, на этикетке которой было нарисовано пламя.
– Иди сюда, – позвала Лючина, положив свою ношу на стол и подвинув локтем книги.
Я в очередной раз завинтила воду, мгновенно почувствовав болезненную пульсацию ожога. По ощущениям было, как будто с пальцев заживо сдирали кожу.
Лючина вытащила деревянную пробку из баночки, зачерпнула пахучей коричневой мази с травяными вкраплениями и густо намазала мои пальцы, затем замотала каждый из них бинтом.
– Моя расчудесная спасительница, – прослезилась я. – Спасибо, спасибо.
Мазь дала почти мгновенный эффект, жжение и пульсация ослабли, а затем и вовсе прекратились. А то, что обмотанные пальцы похожи на бледные толстые сардельки, как-нибудь переживу. Всё равно мой позор видит только Лючина.
Девочка с чувством гордости оглядела мою руку и вопросительно взглянула на меня.
– У тебя явные лекарские способности, – похвалила я воспитанницу. – Ты не теряешь головы в критических ситуациях. Это большая редкость для твоего возраста.
– Папа иногда возвращается раненый, я помогаю, – смутилась девочка, но было видно, что моя похвала ей приятна.
– Ты молодец, – я потрепала её по голове здоровой рукой, от чего она привычно увернулась.
– Как думаешь, каша уже готова? – перевела тему.
Мы окружили кастрюльку, с подозрением приглядываясь к горелым потёкам на стенках. Я взяла свёрнутое Лючиной полотенце и приподняла крышку. На меня смотрело невзрачное светло-коричневое варево с тёмными вкраплениями сухофруктов и некрасивой серой пенкой, налипшей по краям.
Есть это совершенно не хотелось.
Но и признаваться в собственной несостоятельности тоже. Поэтому я улыбнулась и попросила Лючину:
– Принеси, пожалуйста, тарелки. Наш завтрак готов.
Девочка с сомнением смотрела на кашу, а потом перевела взгляд на меня. Моя улыбка стала ещё лучезарнее. А Лючина направилась к буфету, но в каждом её движении проскальзывала неуверенность. Поставив передо мной тарелки, она вернулась к столу, как будто не решалась находиться поблизости.
Я взяла деревянную ложку и решительно воткнула её в кастрюльку. Поначалу пошло очень мягко, а затем движение ложки замедлилось, и мне пришлось приложить усилие, чтобы протолкнуть её глубже.
И что там такое твёрдое? Вроде же крупа должна была развариться?