Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ)

Глупость какая, хранить ради хранения.
Но Теттенике не могла отделаться от мысли, что ей позволили увидеть больше, чем стоило бы. Зачем? Если они и вправду…
Нет, не стоит думать о смерти.
А город все ближе… интересно, а здесь её дар вернется? А тело? И если да, то что она сможет? Ничего по сути. Ей позволено видеть и только‑то.
Она и видела. Во сне.
…ночь. И луна тонким серпом, даже не серп – нить, что едва‑едва растворяет свет. Пение сестер, которые готовят к важному. Сегодня ей предстоит разделить ложе с мужчиной. 
Страшно. 
Наверху ветер. И запахи. Много и разных. От них кружится голова. Или от зелья, которое ей поднесли? Страх ведь велик, но и долг тоже. Она не имеет права осиротить добрых сестер. Она должна родить. 
Дочь. 
Обязательно дочь. 
Так заведено. 
Драссар прибавляет шаг. С горы идти легко, да и дорога ровная, будто полотно расстелили.
…белые простыни. И приказ ждать. Она и ждет. Долго. Так ей кажется, а потом встает все‑таки и уходит. Куда? 
Видение. 
Они случались очень редко, и сестры шептались, что благословенная кровь слабеет. И потому надо бы жертву поднести, а то и вовсе обряд. 
Над дочерью. 
Силу ведь тоже можно передать. Соединить. Две силы – это больше, чем одна. А она слышала. Просто не думала, что это о ней. Но случилось видение, и она поняла. 
Нельзя ждать. 
Бежать надо. 
Куда? 
Вокруг степь. Тоже мир. Большой и страшный, и все внутри требовало остаться, подчиниться судьбе, как она делала это прежде. Нашептывало, что сестрам лучше знать, а… 
Она решилась. 
Встала. Сделала шаг. Потом другой. А потом и вовсе побежала. Просто вперед. Не зная, куда идет и что ждет её там, за краем. Спеша просто уйти. Понимая, что некуда, да и как… кто её отпустит? 
Кто укроет? 
Тот, кто способен был поспорить с ахху. 
У матушки, выходит, получилось. Пусть недолго, год или два, но она была счастлива. И у Теттенике появился шанс. Благодаря тому видению.
Дару.
Так может, и она способна на что‑то? На что‑то большее, чем дурные предсказания? И решившись, снова решившись, она толкнула бока коня пятками. И драссар, недовольно фыркнув, пошел еще быстрее.
– Эй, – демоница вцепилась в бока. – Ты… мы так шею свернем!
– Держись крепче, – Теттенике пыталась проморгаться. Почему‑то из глаз текли слезы, но это тоже не имело значения.
Главное – город.
Город, который приближался. А в нем та, что ждала Теттенике.
И не только её.
Улицы.
Узкие. Извилистые. Они реками пробивались сквозь стены, огибая острова роскошных строений. И Ричард мог бы представить, сколь прекрасен был город некогда.
А еще многолюден.
На улицах лежали кости. Им бы истлеть. Рассыпаться прахом. Сгинуть, унося с собой боль живых. Но они лежали этаким молчаливым упреком, пробуждая совершенно непонятное, чуждое чувство вины.
Лассар вел.
Люди шли. Молчали. Сжимали оружие. Им было не по себе, да и не только им. Ричард тоже ощущал внимание. Тьма… она менялась, медленно, но явно. И чем ближе подходили к центру города, тем сильнее становилось ощущение инаковости, чуждости.
И голова опять болела.
…слева в пустых воротах, створка которых повисла на одной петле, мелькнула тень.
Справа другая.
И Лассар остановился, подняв руку. Он замер, прислушиваясь, хотя город по‑прежнему был выразителен в своем молчании.
Шорох.
И шелест. Снова тишина. Рука сама тянется к оружию. И рядом трясет головой рыцарь. Имени его Ричард не знает, но вот он делает шаг в сторону. И еще один.
Замирает.
Хмурится.
– Ребенок плачет, – говорит рыцарь удивленно. – Слышите?
– Нет, – Светозарный тоже хмурится.
– Но как же… плачет ребенок. Там!
– Здесь нет детей.
– Но я слышу… – он попятился, а потом вдруг развернулся и, отбросив меч, бросился прочь.
– Стой!
– Оцепить, – рявкнул Лассар. – Морок… молитвы знаете? Вот и читайте. И приглядывайте друг за другом.
– А…
  
Из развалин донесся протяжный крик.
– Стоять! Уже не поможешь.
Окрик подействовал.
– Примите, боги, душу его грешную, – пробормотал брат Янош. А потом встряхнулся. – А ну, запевай…
И над развалинами грянул мощный бас, который подхватили иные голоса.
…морочницы – суть мелкая нежить, обретающая на старых кладбищах или в местах захоронений, – сухой голос отца доносится со стороны. Скучно.
В кабинете.
Солнце пробивается сквозь витражи, выкладывая на столешнице узор из желтых и голубых пятен. Солнца много. И на улицу бы.
Его ждут.
Он обещал прийти, ведь столько дел еще. Лед сошел, берега просохли, самое время на рыбалку сбегать. А потом еще костер сложить можно, прямо на берегу.
– …как правило морочницы не опасны для взрослого сильного человека. Даже женщина отобьется от них, не говоря уже про мужчину. Ричард!
От этого окрика Ричард вздрагивает.
– Ричард, – отец укоризненно качает головой. – Опять отвлекся?
Наверное, надо было заверить, что нет, что думал он… да об этих самых морочницах и думал. О чем же еще? Вот. Но врать отцу почему‑то не получалось.
– Ричард, тебе давно пора стать серьезнее. Ты – мой наследник. Посмотри вокруг.
Ричард посмотрел. Библиотека. Книги. Стол. И окна витражные, сквозь которые свет проникает. Пыль слегка кружится, пусть даже в библиотеке убирают. Но пыль вездесуща. И почему‑то особенно любит книги.
– Со временем это все ляжет на твои плечи. И ты должен быть готов. Слышишь?
– Да, – он снова чувствует себя виноватым.
– Так о чем я говорил?
– О морочницах. Я читал про них, отец. А правда, они внушать могут?
– Внушать? Не совсем. Воздействовать на разум – да, в этом они мастера. И чем старше морочница, тем сильнее она влияет. Слабые могут, скажем, усилить страх. Или гнев… бывали случаи, что в доме, где заводились морочницы, люди начинали ссориться. По любой мелочи. И чем больше они злились, тем сильнее становилась морочница…
…а они не только это могут.
Старые.
Они появились здесь задолго до падения Империи. Где, как не здесь? Здесь хватало слез. И боли. И страха. Всего того, что так манит. А потом…
– …морочницы не имеют материального воплощения, но это не значит, что их нельзя уничтожить. Ты слышишь, Ричард?
– Да.
Приходится смотреть отцу в глаза. И значит, вряд ли он сможет сбежать. А Каллен обидится. Решит, что Ричард забыл. Он не понимает, что иногда просто нельзя уйти.
Каллена отец любит. Его отец. И все‑то ему позволяет. И потому Каллену легко сбегать, что от отца, что из замка.
– Как ни странно, но защита от них проста. Необходимо очистить разум от мыслей, сосредоточиться на том, что ты хочешь сделать. Именно поэтому важна медитация. И не стоит на ней спать.
Ричард вздыхает.
Тоска смертная… он же читал. И знает. Про разум. Про… про остальное тоже.
– Ладно уж, – отец вдруг улыбается. – Иди. Только, если на речку соберетесь, возьми сопровождение. Весна ведь.
Откуда он… хотя чего тут. Отец, он ведь такой. Всегда и все знает.
– Матушка у себя? – голос отца догоняет на выходе из библиотеки, а с ним и укол стыда. Ричард опять не убрал тетради, но ведь это долго.
Ждать, пока чернила просохнут.
Потом еще складывать.
– Да, – он застывает, боясь, что отец передумает. Нет, за ним такого не случалось, но мало ли.
– Как она сегодня?
– Не знаю. Молчит, – почему‑то вспоминать об этом неприятно.
И больно.
В голове.
– Беги уже… и будь осторожен.
Будет.
Он будет.
В тот день – непременно. И на реку они сходят. Каллен притащит с собой пару ломтей хлеба, а потом, уже после, на берегу они разложат костер. И будут до самой ночи сидеть, жарить рыбу и говорить…