Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ)

– Неполный – это…
– На самом деле я не уверен, что есть полный. Все же записи многие были утрачены, а то, что осталось, порой вызывало сомнения. Отдельно стоит упомянуть, что достоверно не известно, что есть полный Круг. Мой прапра… не важно, дед в своих записках оставил заметку, что суть есть в дарах, а не в людях. Дары разума. Дары сердца. Дары силы. А вот какие и что…
Понятно.
То есть, ничего не понятно.
– Еще один предок, весьма давний, утверждает, что для круга нужны хотя бы трое.
Летиция поглядела на пальцы. Она, конечно, умела считать до трех и так, и даже не до трех, но почему‑то сейчас хотелось смотреть на пальцы.
Она. И Ариция.
Мудрослава.
– Однако чем полнее исходный дар, тем больше сила круга.
Брунгильда опять же.
А вот Теттенике потерялась, если это вообще она была. Жаль‑то как… с нею Круг был бы больше.
– А… как его создавать‑то? – поинтересовалась Мудрослава Виросская, которая тоже пальцы загибала. И вряд ли потому, что без них не могла сосчитать до трех.
  
Глава 24. Где наступает рассвет, а демоница спешит на помощь, только пока не знает, кому
 
«И в году тысяча двести тридцать третьем от воцарения, в местечке, называемом Нест или же Нестье, случилось братьям стать свидетелями страшного: подлый чернокнижник, да будет проклята душа его черная, предчувствуя, что весть о деяниях его мерзопакостных дошла до Храма, совершил жертвоприношение и призвал в помощь демона. Была тварь велика, больше самого высокого человека. Шкуру её покрывала чешуя, а на голове поднимались рога. И завидев братьев, заревел демон страшным ревом, выдохнул зловонно и бросился на них, повергнуть желая» 
«Повествование о деяниях ордена Пресветлых дев, многие пользы людям и миру принесшего»  
Рассвет.
Я ощутила близость его шкурой и проснулась, но лежала, закрыв глаза, уговаривая себя отдохнуть. Рядом сопела дочь кагана, от которой пахло цветами и конским потом. Было не холодно, скорее неуютно. Жестко. И страшно.
Еще хотелось плакать. Ну или убить кого‑нибудь. Последнее желание было на диво острым, но я его подавила.
Зевнула.
Села.
Рассвет.
Наверное, рассвет в горах – это красиво. Но это если горы нормальные. И вообще. Здешние поднимались к небесам темными тушами, меж которых расползалось сизое марево. На побелевшем небе таяла последняя звезда.
– Я сон видела, – сказала Теттенике.
– Про то, что мы все умрем?
Неожиданностей от её снов я не ждала.
– Сначала да, – она тоже зевнула и потянулась. – А потом маму.
На маму, наверное, смотреть приятнее.
– И как…
– Она красивая. Была. Очень. И… знаешь, я теперь многое вижу, хотя не очень понимаю. Если я вижу будущее, то это одно. А прошлое? Оно настоящее или нет?
– Наверное, зависит от восприятия.
Надо вставать.
И дорога видна, старая, древняя даже. Туман впереди, расщелина, а за нею – город. Тот, в который мне нельзя, но и не пойти я не могу.
– Может, и так… я видела, как они познакомились. Мама и отец. Она гуляла… её редко выпускали на прогулку. Но там особый случай. Они ждали гостей. Но не отца. Маме выбрали жениха, то есть… не совсем. Её бы не отдали замуж, – Теттенике потерла глаза. – Странно все. Там казалось таким правильным. Единственно возможным. Город…
Я поднялась и подала руку.
– Оказывается, дар… он у нее был слабый, а я вот… – Теттенике осторожно коснулась пальцев и встала. – Ехать надо.
Ну да.
А то еще подвиг без нас совершат. Или умрут. Тоже без нас. Последнее почему‑то было особенно обидным.
Драссар сам подошел, вздохнул и, глядя на меня, покачал тяжелой головой.
– Мне кажется, – поделилась я опасениями, а не опасаться огромной тварюки было бы неразумным, – Я ему не нравлюсь.
– Конечно. Ты же демон.
Ну да, можно подумать, я выбирала.
Теттенике погладила жеребца.
  
– А я уже и не боюсь. Почти. Меньше, чем раньше… знаешь, брат говорил, что мне не обязательно замуж выходить, что мир велик, что я могу найти в нем место. И я думала, что он действительно велик.
– А разве не так?
– Ты просто не видела. Тьма… не важно, какой он, большой или маленький, она весь поглотит.
– Тогда поехали, – я опять зевнула. И сумку подняла. Где‑то в ней было сушеное мясо, и хлеб. И еще что‑то. – Пока не начала.
И мы поехали.
Нет, не сразу, потому что… хватило мелких насущных дел. Но все‑таки собрались быстро. И драссар, пусть косился на меня недобро, но не делал попыток сбросить. Спасибо ему за это.
Я сидела на широченной спине коня.
И думала.
Думала…
Я тоже ведь видела сон.
Красивый.
Я в белом платье, том, из свадебного каталога, что попался как‑то в руки, то ли в парикмахерской, то ли еще где. Главное, места не помню, а вот каталог – очень даже. И то, что страницы были мятыми, одна даже надорванная, и что пахло от него химической ванилью. И… многое иное.
А еще помню платья.
И тоску, потому что платья были воздушными и волшебными, а я – обыденной.
Но во сне на мне было это вот платье. Воздушное. Волшебное. Такое, которое сидит именно так, будто для меня сшито. Длинные перчатки.
Фата.
И букет в руках.
Храм.
Молчаливый и торжественный. Ожидание… оно тянулось, тянулось. Я была одна, в том храме, и стояла, ждала его. А он все не шел и не шел. И в какой‑то момент я поняла, что меня бросили.
Понимание было острым. И боль.
И…
Тоже кошмар, если подумать. Или не кошмар, а предупреждение? О том, что не стоит строить планов? И вовсе не потому, что мир поглотит тьма. А потому что… потому что кто я? И кто Ричард? И… любовь? Мы знаем друг друга пару недель. Какая любовь?!
Просто… обстоятельства.
Проблемы.
Проблемы всегда сближают, это вам любой психолог скажет. И в журналах то же пишут. А еще мы одиноки, оба. Вот и… приняли симпатию за нечто большее.
Вообще, конечно, странновато сидеть и думать о таком, когда мир на краю гибели, и когда вправду того и гляди все умрем. Но не думать не выходит.
Женская душа – дело такое.
Ей только дай повод пострадать.
А сизая хмарь, окружавшая нас, развеивалась. И в ней‑то, в пустой, проступали все те же горы, только какие‑то более обыкновенные, что ли? Камни громоздились на камни, поднимаясь выше и выше. Иногда сквозь них пробивалась сизая трава или тонкие штыки деревьев.
Мертвых.
И дорога была мертвой. И… и город. Он появился как‑то вдруг, будто пелена сползла, выставляя на свет божий ломаные колонны. Колонны стояли некогда вдоль дороги и, наверное, это было красиво, а может, и смысл какой тайный имелся. Но теперь от них остались куски. Дальше дорога уходила вниз, и колонны сменялись развалинами домов.
А еще дальше, за ними, в лучах предрассветного солнца, белел сам Проклятый город.
– Дошли, – тихо сказала Теттенике. И голос у нее был обреченный. – А умирать‑то как не хочется.
– Кому хочется. Постараемся выжить. Как‑нибудь.
Как‑нибудь…
Странно, что страха не было. Того, глубинного, который сковывает по рукам и ногам, мешая дышать, думать, делать хоть что‑то.
А ведь она видела.
Снова.
Или это все‑таки был сон? Про город‑то нет. Город существовал. Там, в Степях… надо будет отцу рассказать. И остальным тоже. Поверят ли?
Добрые ахху.
Благословенные. Они ушли от людей, пытаясь сберечь это благословение, отчего‑то решив, будто закончится оно, если делиться.
Вот и выстроили.
Или нашли?
Город был старым. Может даже его построили задолго до того, как степь заселили золотые табуны кагана. Теттенике не знала. Матушка её тоже.
Она просто жила.
Там, внизу, поднимаясь наверх очень и очень редко. И нет, она не страдала. Нельзя тосковать по тому, чего не знаешь. А она не знала. Ни простора, ни свободы. Только камень, украшенный сложными рисунками, которые давно перерисованы на пергамент, сокрыты, спрятаны даже от своих.