Крот Курской дуги (СИ)

Но самое поганое было не в школе.
Самое поганое было в третьем квартале от вокзала, в жилом доме, куда уже вернулись люди.
Их было восемь семей.
Они вернулись двадцать четвёртого числа, до нас, потому что дом стоял целый и потому что это был их дом. Мы пришли двадцать девятого, и я велел всем выйти на улицу и сидеть там, покамест мы не кончим.
Они вышли.
Просидели на улице шесть часов, на узлах, под моросящим дождём. Старухи, бабы, детей человек пятнадцать.
  
Мы нашли две.
Одну в подвале, у самой лестницы. Вторую - в печной трубе на втором этаже, куда я полез потому, что труба была подправлена кирпичом, а я такое уже видел на хуторе.
Когда мы вышли, к нам подошла женщина лет сорока - старшая у них, судя по всему.
- Кончили, сынки?
- Кончили, мать. Заводите людей, только детей покамест на второй этаж не пускайте, там мусор.
Она постояла.
- А чего там было-то?
- Две штуки. Одну в подвале, одну в трубе.
Женщина поглядела на дом.
- В трубе, - повторила она. - А мы вчера её топить хотели. Дров не было, так и не затопили.
Она сказала это ровным голосом, без всякого выражения.
Потом повернулась и пошла к своим.
А через минуту вернулась и сунула мне в руку что-то тёплое, завёрнутое в тряпицу.
- Возьмите.
- Не надо, мать.
- Возьмите, - велела она. - Мне вам больше нечего.
Там была варёная картошка. Три штуки, ещё горячие.
Я их отдал Прохорову, а Прохоров разделил на всех, и каждому вышло по кусочку.
***
Взвод я принял первого августа.
Двадцать шесть человек - вдвое больше, чем отделение, и это оказалось совсем другое дело.
Отделением можно командовать голосом. Ты их всех видишь, ты со всеми в трёх шагах, и ежели кто делает не так - ты подходишь и правишь
А взвод не видно.
Взвод растянут на четыреста метров, и половину времени ты не знаешь, что там делается на правом фланге.
Первые три дня я мучился и пытался всюду успеть.
На четвёртый ко мне подошёл Панкратов.
- Ковалёв.
- Слушаю, Ерофей Ильич.
- Ты чего бегаешь?
- Проверяю.
- Ага, - обронил старшина. - И как, успеваешь?
- Не успеваю.
- И не успеешь, - он сел на ящик. - Ты, брат, взвод глазами не охватишь. Тут не глядеть надо, а другое.
- Что другое?
- А ты у себя в бумаге чего писал? - Панкратов поглядел на меня искоса. - Каждый номер делает своё и не делает чужого. Помнишь?
- Помню.
- Ну так и командиров у тебя три, - он загнул пальцы. - Гурьев, Прокудин и Митрохин из третьего. Вот ты им и дай по отделению и не лезь.
- А ежели они не так сделают?
- А ежели они не так сделают, - обронил старшина. - То это твоя вина, а не ихняя. Потому что ты их не выучил.
Он поднялся.
- Ты, Петя, теперь не работаешь. Ты теперь отвечаешь. Это, брат, разные ремёсла, и второму труднее выучиться.
Я поступил так, как он сказал и с пятого августа перестал бегать, а стал делать другое. Каждое утро я работал с командирами отделений. Примерно по полчаса. А ещё каждый вечер полчаса с ними же, где мы разбирали, что вышло, что не вышло, где встали.
Через неделю взвод пошёл ровнее, чем шло отделение.
А ещё через неделю я поймал себя на том, что впервые за всё лето не знаю, где именно в эту минуту находятся мои люди.
И что мне от этого не страшно.
***
Северцев приехал в Орёл двадцать восьмого августа.
Приехал сам, без вызова, и нашёл меня во дворе разбитой типографии, где мы в тот день работали.
- Ковалёв. Отойдём.
Мы отошли.
Он был серый. Небритый - второй раз за всё время, что я его знал.
- Читайте.
Он протянул мне лист.
Машинопись, штабная бумага, аккуратный текст посередине.
«Двадцать шестого августа с. г. в г. Орёл по улице [название] произошёл взрыв в здании, занятом под общежитие рабочих железнодорожного узла. Здание разрушено полностью. Погибших - четырнадцать, раненых - двадцать три.
Здание было проверено сапёрным подразделением 14 августа с. г., признано безопасным, о чём составлен акт».
Я дочитал.
Потом прочёл ещё раз.
- Двенадцать суток, - обронил я.
- Двенадцать суток, - подтвердил Северцев.
- Кто проверял?
- Не ваши. Соседний батальон. Проверяли по всем правилам, я акт видел: подвал, чердак, лестницы, печи. Всё как положено.
- И ничего не нашли?
- И ничего не нашли. Потому что там нечего было находить четырнадцатого августа.
Он снял очки.
- Ковалёв, вы понимаете, что это?
- Понимаю.
- Скажите вслух.
Я поглядел на лист.
- Замедлитель, - обронил я. - Долгосрочный.
- Долгосрочный, - подтвердил капитан. - Я вчера всю ночь сидел с трофейным сборником. Есть такая конструкция, химическая, у нас про неё писали в мае. Предельный срок - до шести месяцев.
- Шести? - не поверил я словам собеседника.
- Шести, - холодно кивнул Северцев.
Мы помолчали.
- Товарищ капитан. А когда его поставили?
- Не знаю, - Северцев надел очки. - Может, в июле, при отходе. А может, и раньше.
- А ежели раньше?
- А ежели раньше, - ответил он. - То оно у нас теперь до зимы будет подрываться. Раз в две недели где-нибудь.
Он поглядел на разбитую типографию.
- Я вам, Ковалёв, в июле сказал: чтоб нас услышали, нужен четвёртый случай. Вот вам четвёртый.
- Четырнадцать человек.
- Четырнадцать человек и двадцать три раненых, - подтвердил Северцев. - И теперь меня послушают.
***
Совещание собрали тридцатого, в единственном уцелевшем здании на площади.
Народу было человек тридцать. Инженерные части трёх армий, комендатура, железнодорожники, представитель штаба фронта.
Докладывал подполковник из инженерного управления.
Я сидел в третьем ряду, у стены, потому что Северцев меня привёл и посадил, и на меня никто не обращал внимания - сержант и сержант.
Подполковник говорил двадцать минут.
Смысл был такой: город проверен, объекты приняты по актам, произошедшее двадцать шестого числа - тяжёлый случай, требующий выяснения обстоятельств и установления виновных в некачественной проверке.
Северцев поднялся.
- Разрешите.
- Говорите, капитан.
- Виновных в некачественной проверке нет, - обронил он. - Проверка была качественная. Я акт читал.
По залу прошло движение.
- А что тогда?
- А то, товарищ подполковник, что мы не то проверяем.
Северцев вышел вперёд.
- Мы проверяем здания. А надо проверять сроки.
И он говорил минут десять - про долгосрочные замедлители, про шесть месяцев, про то, что акт, подписанный четырнадцатого августа, ничего не говорит о том, что будет пятнадцатого сентября.
Его слушали.
И, надо отдать им должное, слушали внимательно.
- Что вы предлагаете? - спросил подполковник, когда он кончил.
- Три вещи, - Северцев поднял руку с тремя пальцами. - Первое: повторная проверка всех занятых зданий, с интервалом в месяц, до весны.
- Это невозможно. У меня людей нет.
- Знаю. Второе: составить перечень зданий по степени опасности и проверять по нему, а не подряд.
- По какому признаку?
- Вот тут я передам слово, - обронил Северцев. - Товарищ подполковник, разрешите доложить сержанту Ковалёву. Он у нас составил такой перечень.
Тридцать человек обернулись.
Я поднялся.
И вот тут - я это помню совершенно отчётливо, у меня в первый раз за всё лето по-настоящему пересохло во рту.
Не на минном поле. Не под пулемётом. А тут, в комнате, перед тридцатью старшими офицерами.
- Разрешите доложить.
- Докладывайте.
Я вышел вперёд.
- Признаков четыре, - начал я. - Первый: уцелевшая крыша.
- Поясните.
- В квартале, где крыш нет, целая крыша означает, что по этому зданию не работала артиллерия. А не работала потому, что его никто не занимал. А не занимал потому, что немцы ушли из него раньше и без боя.