Крот Курской дуги (СИ)

И думал о том, что месяц назад я бы этого не различил.
Что месяц назад я бы услышал «шуршит» - и всё. И что различаю я это сейчас исключительно потому, что сам две недели подряд, каждую ночь, делал ровно то же самое и слушал, как это звучит.
Гриша меня научил слушать землю. А я, оказывается, выучился слушать чужую работу.
- Снимают, - обронил я.
- Дык зачем им своё-то снимать?
  
Я не ответил.
Потому что ответ был один-единственный, и произносить его вслух в мокрой траве, в шестидесяти метрах от чужого переднего края, мне почему-то не хотелось.
- Витя, - велел я. - Бегом к Бабичеву. Прямо сейчас, не оглядываясь.
- Дык ты хоть скажи, чего доложить!
- Доложи, что немец снимает свои мины перед своим передним краем. И что снимает не в одном месте, а полосой, и с ровными промежутками.
Хлыстов задом отполз на два метра и вдруг замер.
- Ковалёв.
- Ну?
- Свои мины перед своим передним краем снимают, когда через них идти собрались.
- Беги, Витя.
Он пополз.
А Гриша остался лежать рядом, и я слышал, как он часто-часто дышит.
- Петь, а много их там? Ты по звуку прикинь, ты ж считать умеешь.
- Восемь мест слышу отчётливо, в каждом по двое. А сколько дальше - не скажу, дальше не слыхать.
- Дык шестнадцать! - он завозился в траве. - Это ж целый взвод ихний вылез! А когда они пойдут-то?
- Не знаю, Гриша. Этого нам никто не скажет.
Он помолчал.
- Петь, а мы успеем чего-нибудь?
Я лежал и глядел в темноту, откуда шли шорох, пауза и три скребка.
- Не знаю, Гриша, - ответил я. - Мы успеем доложить. А дальше не от нас все зависит.
  
Глава 11
 
Бабичев не поверил.
Он сидел в землянке, тёр глаза кулаками и говорил ровно то, что сказал бы на его месте любой нормальный лейтенант.
- Ковалёв. Ты слышал шорох.
- Так точно.
- В темноте. За триста метров.
- За триста, товарищ лейтенант. И слышал не я один - Соловьёв слышал и Хлыстов слышал.
- Хлыстов мне уже доложил, - произнес Бабичев. - Он прибежал сюда в час ночи, весь в глине, и с порога заявил, что немец наступает. Я его чуть под арест не отправил, ей-богу.
- И что вы ему ответили?
- Я ему ответил, что от шороха до наступления далеко, - лейтенант откинулся на стенку землянки. - И сейчас тебе то же самое отвечу. Ты понимаешь, что будет, ежели я это доложу, а оно не подтвердится?
- Понимаю.
- Ни черта ты не понимаешь, потому что тебе девятнадцать. С меня погоны снимут - и правильно снимут, потому что я подниму на уши штаб армии из-за того, что три сапёра ночью что-то услышали в кустах.
Он помолчал.
- А ежели подтвердится, а я не доложу?
Он сам себе и ответил - по лицу было видно.
Посидел секунд десять, глядя в бревенчатую стену.
Потом встал, взял планшет и вышел, застёгиваясь на ходу и наступая себе на ремень.
***
Зотов приехал в четыре утра.
Приехал верхом, что для него было редкостью, и слез с лошади так, будто она ему за дорогу надоела.
Выслушал меня, не садясь, стоя в дверях землянки, и лицо у него было каменное.
- Соловьёв где?
Гришу привели.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и от близости комбата у него сел голос.
- Ты чего слышал?
- Дык... шуршало, товарищ майор.
- Громче.
- Шуршало! - выпалил Гриша и тут же испугался, что крикнул.
- Как шуршало?
- Дык обыкновенно. Шур-шур. А потом три раза - чирк, чирк, чирк. И опять шур-шур. И так всю дорогу, и в одну сторону, и в другую.
Зотов нахмурился.
- И что?
Гриша поглядел на меня, потом на комбата - и вдруг заговорил быстро, обеими руками показывая:
- Так это ж как мы ставим, товарищ майор! Только наоборот! Когда ставишь - сперва копаешь, потом кладёшь. Копаешь-то долго, а кладёшь скоро, оно раз - и всё. А когда вынимаешь - сперва вокруг обскребаешь, тихонечко, чтоб не задеть, а уж потом тянешь. И обскребаешь дольше, чем копаешь, потому что боязно.
Он замолчал и покраснел до самых ушей.
Зотов долго на него глядел.
- Соловьёв, ты сколько классов кончил?
- Четыре, товарищ майор. Ну, четыре с половиной, я в пятом до Рождества проучился.
- Ага, - обронил комбат.
Он повернулся ко мне.
- Он у тебя всегда такой?
- Он у меня лучший, товарищ майор.
- Ковалёв, у тебя в отделении восемь человек. Из них лучших сколько?
Я подумал.
- Трое, - ответил я честно.
- А остальные пятеро?
- А остальные пятеро будут лучшими к сентябрю.
Зотов хмыкнул - коротко, без веселья.
- Ковалёв, а ты почему сам не пошёл докладывать? Почему Хлыстова послал?
- Потому что кто-то должен был остаться и слушать дальше.
- И долго ты слушал?
- До четырёх. Покамест не перестали.
- И чего наслушал?
- Что они кончили примерно на двух третях, - ответил я. - Дальше по фронту звук не шёл. Стало быть, вправо ещё не сделано.
Зотов уставился на меня.
- Ты и это посчитал? Каким же образом, интересно?
- По звуку, товарищ майор. Оно шло слева направо и на определённом месте кончилось. Я это место запомнил по кусту - там куст горелый, приметный, я его днём с бруствера гляжу.
Комбат постоял, глядя на меня.
- Бабичев! - гаркнул он в дверь. - Карту сюда!
Ему принесли карту, и я показал куст.
Зотов отметил его карандашом, потом отмерил и обвёл кружком.
- Ежели он не врёт, - обронил он, ни к кому не обращаясь. - То удар пойдёт вот сюда. Аккурат по стыку.
- А ежели врёт? - осторожно спросил Бабичев.
- А ежели врёт, то я завтра иду под трибунал, - заключил комбат и свернул карту. - Так. Шороха мало, - заключил он. - Мне в штабе первым делом спросят: видел кто глазами?
- Не видел.
- Значит, надо, чтоб увидели.
Он глянул на часы.
- Нынче в ночь. С разведкой. Пойдёшь?
- Пойду.
- Ковалёв, - комбат шагнул ближе. - Я тебя не про храбрость спрашиваю. Храбрость мне тут не нужна, у меня её девать некуда. Я спрашиваю: ты уверен?
Я подумал.
- Товарищ майор, ежели я не прав - мы зря сходим на нейтралку и получим по шапке. Ежели прав - у нашей пехоты будут сутки. Может, двое.
- Двое суток, - повторил Зотов. - Ты понимаешь, что такое двое суток?
- Понимаю.
- Ни черта, - он надел фуражку. - Двое суток - это тридцать тысяч мин, которые мы успеем поставить. Вот что такое двое суток.
***
Дёмин пришёл в семь вечера.
Сел на землю у моего ящика, положил рядом автомат и обронил:
- Ну, здорово, сапёр.
- Здорово.
- Ты, говорят, немцу в тапки заглянул.
- Покамест в уши.
Он хмыкнул и полез за кисетом.
- Задача такая. Идём шестеро, ты седьмой. Твоё дело - довести до ихнего поля и сказать, что там делается. Наше дело - притащить кого-нибудь, кто расскажет словами.
- Понял.
- И одно условие, покамест мы на земле сидим.
Дёмин поглядел на меня в упор, не мигая.
- Ежели я скажу «уходим» - уходим. Без рассуждений, без гляделок и без «погоди минутку». Я тебе не Бабичев, я с тобой в поле спорить не стану, я тебя за шиворот возьму и потащу.
- Договорились.
- Вот и ладно.
Он свернул самокрутку, прикурил, помолчал.
- Слышь, Ковалёв. Ты часы-то носишь?
- Ношу.
- Заводишь?
- Заводит Соловьёв, - признался я. - Каждое утро, восемь раз. Он говорит, ежели я сам буду, то пружину сорву.
Дёмин заржал - тихо, но от души, откинувшись назад.
- Ох ты, - выговорил он, отсмеявшись. - Ох ты, Ковалёв. Ты, значит, у нас человек, который дорогу каблуком слышит, а часы завести не умеет.
- Не умею.
- И правильно, - заключил он. - Умные люди завсегда чего-нибудь не умеют. Это чтоб не заносило.
***
Вышли в половине двенадцатого.
Ночь была та же самая - душная, безветренная, с крупными звёздами и невыносимо тихая.