Крот Курской дуги (СИ)

За два месяца я привык, что фронт всё время шумит. Где-то бьёт, где-то работает пулемёт, где-то тянет по железке эшелон, где-то в небе гудит одинокий самолёт. Этот шум становится как дыхание: ты его не слышишь, покамест он есть.
А в ту ночь не было ничего.
Немецкая сторона молчала. Не постреливала для порядка, не вешала ракеты каждые двадцать минут - вообще ничего. Один раз где-то далеко справа стукнуло, и всё.
  
Своё поле мы прошли за час, спокойно, по моим меткам.
Дёмин полз за мной и на середине не выдержал.
- Ковалёв.
- Ну?
- А чего у тебя тут тряпки белые понатыканы?
- Метки.
- Дык их же немец увидит.
- Не увидит. Они низкие, их только лёжа видать, а лёжа только мы ходим.
Он помолчал, продвигаясь.
- А ежели он тоже лёжа?
Я остановился.
Потому что вопрос был правильный, и я его себе задавал, и ответа у меня не было хорошего.
- Тогда увидит, - признал я.
- И чего тогда?
- Тогда он поймёт, что тут кто-то ходит по одной и той же дорожке. И поставит на этой дорожке.
Дёмин подтянулся ближе.
- Слышь, сапёр. А ты дорожку-то меняй.
- Как менять? Она ж проверенная.
- А ты вторую проверь, - обронил он. - И третью. И ходи через раз. Мы, разведка, так делаем. У нас правило: два раза одним лазом не ходить, а ежели пошёл - то на третий тебя там ждут.
Я лежал и думал.
И понимал, что этот чёрный скуластый мужик в ватнике только что сказал мне вещь, до которой я не додумался за месяц, просто потому, что у него профессия про ходить, а у меня про находить.
- Дёмин.
- Ну?
- Я тебе за это должен.
- Сочтёмся, - обронил он.
Дальше пошла нейтралка. Метров шестьдесят открытого места, изрытого старыми воронками и заросшего бурьяном по грудь.
Ползли по одному, с интервалом в четыре метра. Я первым, Дёмин вторым.
На середине я остановился и уткнулся лицом в землю.
- Чего? - выдохнул Дёмин.
- Слушаю.
Он замолчал.
Лежали минуты три.
И я услышал.
Теперь это было куда ближе и куда отчётливее. Шорох. Пауза. Скребки. И ещё то, чего с нашей стороны слышно не было: голоса.
Тихие, вполголоса, короткие фразы. Немецкие.
Дёмин очень медленно повернул ко мне голову.
- Сколько их? - прошептал он.
- Дёмин, я по звуку не сочту.
- А ты прикинь. Ты ж у нас слухач.
- Прикинуть могу, - я приподнялся на локтях. - Оно идёт не из одной точки, оно полосой. Метров на двести пятьдесят, а то и на триста. И в каждом месте, я так думаю, по двое.
- По двое на каждое место, - повторил он и завозился, устраиваясь. - А мест сколько?
- Не знаю. Восемь слышу отчётливо. Может, больше.
- Восемь по двое - это шестнадцать. Плюс те, кого ты не слышишь, - Дёмин помолчал. - Это, стало быть, не отделение вышло и не взвод. Это, стало быть, ихняя сапёрная рота на нейтралке сидит, в полный рост, вся как есть.
- Похоже.
- А мы с тобой в бурьяне лежим и носом землю пашем.
Он подтянулся ближе.
- Веди, - велел он. - И это... ты не спеши.
***
"Ихнее" поле началось через сорок метров.
Я нашёл его так, как нахожу до сих пор в дурных снах: щупом вправо, наискось, и вдруг под наконечником не земля, не камень, а ровный железный край.
Тарелка.
Я обвёл её пальцами, не касаясь верха, отметил куском бинта и повёл полосу дальше.
Через шесть метров стало легче.
Точнее, стало страшнее - а в работе легче.
Потому что впереди пошли ямки.
Пустые, свежие, аккуратно выкопанные ямки в грунте, круглые, с чистыми краями и с горкой земли, отложенной сбоку.
Я лежал над первой такой ямкой минуты две и не мог понять, что чувствую.
Потом понял.
Уважение.
Тот, кто вынимал отсюда мину, сделал это лучше, чем сделал бы я. Он не рвал, не спешил, не расшвыривал грунт. Снял землю по кругу, вынул и отложил вынутое вправо, чтоб не мешало следующему.
Ровно так, как я вторую неделю учил Прокудина в карьере.
- Дёмин. Гляди.
Он подполз.
- Чего это?
- Тут стояли мины. Их вынули. Нынче или вчера.
- Точно?
- Земля сухая, кромки не оплыли. Роса на бурьяне есть, а в ямке нету. Значит, копали после того, как роса легла. То есть после полуночи.
Он выругался - тихо, одним словом, но словом длинным и составным.
- Много?
Я приподнялся на локтях.
В темноте, при звёздах, ямки уходили от меня двумя ровными линиями. Как двойной пунктир на дороге.
- Дёмин, это не разминирование.
- А чего?
- Это проход. Они делают проходы в своих полях. Вот тебе один, метров восемь шириной. И вон там, кажется, ещё.
Он молчал долго.
- Под что проходы? - спросил наконец.
- Под то, что шириной восемь метров и весит много.
Я повёл полосу вдоль ямок - не по ним, а рядом, метрах в двух левее, потому что по чужому проходу ходить не собирался ни тогда, ни потом.
И считал.
Ямки шли парами, и между парами было ровно восемь шагов - не моих, а тех, которые я мерил щупом, откладывая полтора метра.
Ровно восемь. Ни семь, ни девять.
Я прошёл шестьдесят метров и насчитал восемь пар.
- Дёмин.
- Ну?
- Восемь пар. Через равное.
- И чего?
- И то, что они сняли не всё подряд. Они сняли по разметке.
- Как это?
- Кто-то днём поглядел на своё поле сверху, отметил на карте полосу и велел: вот отсюда досюда вынуть. И они вынули ровно столько, сколько велено.
Дёмин помолчал.
- Ковалёв, ты чего сказать хочешь?
- То, что проход не они придумали, - обронил я. - Проход придумал кто-то, кто на это поле сверху глядел. И придумал заранее.
А это плохо. ОЧень плохо...
***
Ждать немцев пришлось долго.
Мы вжались в бурьян, когла услышали приближающиеся голоса.
Их было четверо. Шли от своей траншеи - не крадучись, а спокойно, слегка согнувшись, как ходят люди, которые тут ходят каждую ночь и уже перестали бояться. Один нёс на плече что-то длинное, двое тащили ящик за ручки.
Прошли метрах в двадцати справа.
Один говорил, остальные слушали. Говорил негромко, короткими фразами, с паузами, и один раз остановился и показал рукой куда-то в сторону, что-то объясняя.
Потом они присели у самого края прохода и начали работать.
Мы лежали и слушали, как в двадцати метрах чужие сапёры делают ровно ту же работу, которую я делал накануне.
Один вдруг сказал что-то и коротко засмеялся. Другой ответил. Оба фыркнули и тут же зашикали друг на друга.
И я поймал себя на совершенно неуместной мысли.
Что они тоже устали. Что они тоже третью неделю не спят, что им тоже спустили норму и срок, и что над ними тоже кто-то стоит с часами и говорит «быстрее». И что тот, который сейчас пошутил, - он пошутил ровно про то же, про что пошутил бы Витюха.
Потом я вспомнил, для чего они делают эти проходы, и мысль прошла.
Дёмин тронул меня за локоть.
Показал два пальца - себе и мне, - потом ткнул в сторону немцев и провёл ладонью, будто отрезая.
Я мотнул головой. Показал вправо, откуда они пришли, и изобразил пальцами идущего человека.
Он понял сразу и кивнул.
Взяли одного минут через сорок, когда тот пошёл за чем-то своим. Один.
Как это делается, я описывать не берусь, потому что не понял. Всё заняло меньше трёх секунд и произвело шума меньше, чем производит кошка, спрыгнувшая с забора.
Через минуту он лежал рядом со мной в бурьяне - связанный, с кляпом, - и часто-часто дышал носом.
- Уходим, - велел Дёмин.
И тут я сделал то, за что он меня потом две недели поминал.
- Стой, Дёмин. Не туда.
Разведчики уже разворачивались к нашей стороне - по проходу. По чужому, широкому, гарантированно чистому проходу, который немцы сами для себя сделали.
По самому логичному пути на свете.
- Ковалёв, - Дёмин придвинулся вплотную. - Тут восемь метров чистого. Восемь, понимаешь? Мы по нему за минуту выйдем, а по-твоему будем час ползти.