Крот Курской дуги (СИ)

«Замена номера расчёта производится только после практической проверки на учебном поле».
- Вот теперь годится, - заключил Прокудин, перечитав.
***
Крутов вызвал меня на другой день.
Вызвал вечером, и на столе у него на этот раз лежала не папка, а моя докладная - вернее, вторая копия, которую Прохоров переписал по моей просьбе.
Откуда она у него взялась, я спрашивать не стал.
  
- Ковалёв. Садитесь.
Я сел.
- Я прочёл, - он постучал пальцем по стопке. - Дважды. Первый раз быстро, второй медленно.
- И как, товарищ старший лейтенант?
- Плохо, - обронил он.
Я не ожидал.
- Что плохо?
- Всё хорошо, а одно плохо, - Крутов придвинул мне лист. - Вот, глядите. Страница шестая. «При выполнении всех операций каждым бойцом количество опасных действий равно числу бойцов, помноженному на число мин».
- Так точно.
- Ковалёв, вы понимаете, что вы тут написали?
- Обоснование метода.
- Вы тут написали, - проговорил Крутов очень отчётливо. - Что до вас в батальоне работали так, что число опасных действий было в восемь раз больше необходимого. Вы это написали чёрным по белому и подписали своей фамилией.
Он откинулся.
- А теперь скажите мне: кто у нас в батальоне за организацию работ отвечает?
Я помолчал.
- Командир батальона.
- Командир батальона, - подтвердил особист. - Майор Зотов. Который эту бумагу должен подписать и отправить наверх. То есть, по сути, доложить о себе самом.
- Он мне так и сказал.
- Он вам сказал вежливо, потому что он неплохой человек и потому что вы ему нравитесь, - Крутов сложил листы стопкой и выровнял. - А я вам скажу прямо: вы написали донос на своего комбата и сами этого не заметили.
Я сидел.
- Товарищ старший лейтенант, я не хотел...
- Я знаю, что вы не хотели, - он поднял руку. - В том-то и штука. Ежели бы хотели, вы бы написали хуже и осторожнее.
Он побарабанил по столу.
- И вот ещё что, покамест мы одни. Вы Прохорова своего берегите.
- В каком смысле?
- В прямом, - Крутов посмотрел на меня поверх бумаг. - Эта таблица на восьмой странице - она посерьёзнее всего остального. Её мальчишка составил по своей охоте, без приказа, и в ней написано то, чего у нас в отчётности нет и быть не может.
- И что?
- И то, что ежели наверху решат, что таблица неудобная, то спросят не с вас. С вас-то что взять, вы командир отделения. Спросят с того, кто считал.
Я похолодел.
- Товарищ старший лейтенант...
- Я вас не пугаю, - произнес он спокойно. - Я вам объясняю расстановку. Скорее всего, ничего не будет, потому что цифры хорошие и наверху их с удовольствием возьмут себе. Но вы про мальчишку помните.
Он побарабанил по столу.
- Я вам сейчас дам совет, а вы решайте сами. Уберите шестую страницу.
- Тогда непонятно будет, почему метод работает.
- Тогда будет понятно только то, что он работает, - отрезал Крутов. - А почему - пусть наверху сами додумают. Им это приятнее, чем читать готовое.
Я подумал.
- Не уберу, товарищ старший лейтенант.
Крутов посмотрел на меня.
- Почему?
- Потому что ежели убрать, они введут метод как порядок построения. Растянуться так-то, стать так-то. А через месяц кто-нибудь скажет: а давайте всё-таки делать как раньше, также быстрее. И вернутся обратно.
- А с шестой страницей?
- А с шестой страницей им придётся сперва оспорить арифметику.
Крутов долго молчал.
Потом придвинул к себе чистый лист и что-то на нём записал - коротко, две строчки и я не смог разглядеть, что именно он написал.
- Идите, - обронил он.
***
Второго июля я отнёс её Зотову.
Комбат читал двадцать минут.
Читал молча, шевеля губами, ведя по строчкам толстым пальцем, и один раз вернулся на страницу назад.
Потом положил и посмотрел на меня.
- Кто писал?
- Красноармеец Прохоров. Под мою диктовку.
- Почему не сам?
- Рука плохая.
Зотов хмыкнул, но настаивать не стал.
- Складно, - обронил он. - Даже слишком складно, я бы так сказал.
Он постучал по бумаге ногтем.
- Цифры где?
- На седьмой странице. И на восьмой.
Он перелистнул.
И замолчал минуты на две.
- Это откуда? - спросил наконец, не поднимая головы.
- Красноармеец Прохоров вёл. С двадцать первого июня.
- По чьему приказу?
- Ни по чьему.
Зотов долго глядел в таблицу.
- Ковалёв, - обронил он. - Ты понимаешь, что тут написано?
- Понимаю.
- Тут написано, что у тебя в отделении на одного выбывшего приходится две тысячи четыреста поставленных мин. А в остальных - сто девяносто.
- Так точно.
- В двенадцать раз, - проговорил комбат. - В двенадцать, Ковалёв.
Он закрыл папку и положил на неё обе ладони.
- Приходи четвёртого. Я подумаю.
Я поднялся и был уже у двери, когда он окликнул.
- Ковалёв.
- Я.
- Прохоров твой - он какого года?
- Двадцать пятого, товарищ майор.
- Восемнадцать, стало быть, - Зотов помолчал. - Ты его на поле не пускай.
- Он и не ходит. Он считает.
- Вот пущай и считает, - произнес комбат. - У меня в батальоне двести человек, и из них считать умеет один. Ты это учти.
***
Четвёртое пришло. Только было уже совсем не до цифр.
А в ночь на третье я вышел на нейтралку.
Не то чтоб по приказу - приказ был обычный, Бабичев отправил нас проверить и подновить свой передний край. Но пошёл я сам, хотя мог послать Гурьева и лечь спать.
Пошли трое: я, Гриша и Хлыстов.
Ночь стояла тихая. Слишком тихая для начала июля. Даже дежурный пулемёт молчал, и от этого молчания между лопаток шёл холодок.
Мы прошли своё поле, проверили, поправили в двух местах просевший грунт и уже собирались назад.
И тут Гриша поднял руку.
- Стой, - шепнул он.
Мы легли.
- Чего?
- Слушай.
Я слушал.
Сперва не слышал ничего, кроме собственного сердца и комара, зудевшего у самого уха.
Комара я прихлопнул - тихо, ладонью о шею, без размаха и Гриша тут же зашипел:
- Не бей! Ты чего? Хлопки далеко слыхать!
- Он мне в ухо лезет.
- Пущай лезет! Ты дыши через раз и терпи!
Я стал терпеть.
И вот тогда, перестав хлопать и начав слушать по-настоящему и услышал.
Оттуда, с немецкой стороны, шёл звук.
Очень тихий и очень характерный. Короткий шорох. Пауза. Три негромких скребка - будто ножом по земле, вкруговую. Пауза. Опять шорох.
Я знал этот звук.
Я его сам издавал каждую ночь последние две недели.
- Копают, - прошептал Хлыстов. - Окопы, что ль, роют.
- Не окопы.
- А чего? Ковалёв, ты не темни, ты говори.
- Витя, погоди. Мне послушать надо.
Я лежал и слушал минут пять.
Звук шёл не из одной точки. Он шёл полосой - растянуто, метров на двести или триста вдоль фронта, с интервалами. И в этих интервалах была система.
Больше того: интервалы были одинаковые.
Шорох, пауза, три скребка, пауза, шорох и следующий на том же расстоянии. Как будто вдоль всего переднего края расставили людей через равные промежутки и каждому дали одинаковую работу.
Так делают, когда работают по разметке.
А по разметке работают, когда работа спланирована заранее и когда её надо кончить к сроку.
- Петь, - выдохнул Гриша. - Они по линии идут. Ровненько, слева направо.
- Идут.
- Так они ж... - Он запнулся. - Они ж на своём поле. Оно ж ихнее.
- На своём.
- Дык зачем?
Хлыстов приподнялся на локте.
- Ставят, что ли? Подновляют?
- Нет, Витя. Ставят иначе.
- Как иначе?
- Когда ставят, сперва копают, потом кладут. Копают дольше, а кладут скоро, - я прислушался ещё раз, чтоб не ошибиться. - А тут наоборот. Тут сперва долго скребут вокруг, а потом коротко тянут.
- И чего это значит?
Я лежал в мокрой траве и смотрел в темноту, где в трёхстах метрах от меня чужие сапёры на четвереньках, вслепую, тихо и очень аккуратно вынимали из земли собственные мины.