Крот Курской дуги (СИ)

Потом тронул меня за локоть.
- Петь, дай бинокль, - прошептал он.
Сначала я не хотел этого делать, но потом все же отдал бинокль Грише.
Несколько секунд он просто смотрел, а затем спросил:
- А чего это они головами в одну сторону лежат?
Я взял у него бинокль обратно и понял, что мальчишка, который час назад спрашивал, малярийный ли комар, только что увидел то, чего не увидели ни я, ни старшина.
    
Глава 7
 
Писал я до темноты, а потом ещё при огарке, в лощинке, прикрывая свет пилоткой.
Обёртка от пшёнки к тому времени истрепалась и стала мягкой, как тряпка. Я исписал её с двух сторон, потом выпросил у Гриши обёртку от его концентрата и исписал ещё и её.
Вышло четырнадцать крестиков с номерами, восемьдесят шагов по колее, труба третьего двора с пометкой «подправлена», колодец, штокмина у крыльца с пометкой «на смотрящего» и шестьдесят четвёртый шаг - обведённый трижды, так что бумага под ним протёрлась.
- Петь, - окликнул Гриша, устраиваясь рядом. - А ты чего пишешь-то?
- Всё подряд пишу, чего за трое суток нашли.
- А зачем? Ты ж и так помнишь, - удивленно спросил он.
- Помню, - согласился я. - А завтра меня к этой дороге не подпустят, и помнить будет некому.
Он подумал.
- Петь.
- А?
- А ежели тебя того... - Он замялся. - Ну, ежели с тобой чего? Ты бумажку-то куда денешь?
Я перестал писать и посмотрел на него.
Мальчишка сидел, обхватив колени, и глядел на меня без всякого страха - с обыкновенным деловым интересом, будто спрашивал, кому передать ложку.
- Тебе отдам, - ответил я.
- Дык я ж не разберу, что тут накорябано.
- Разберёшь. Иди сюда, я тебе объясню.
И я ему объяснил.
Все четырнадцать номеров, привязку от трубы, восемьдесят шагов и шестьдесят четвёртый - обведённый трижды.
Он слушал, шевеля губами, и два раза переспросил.
***
Хутор мы оставили той же ночью.
Ушли за гребень, выставили на околице пост - Хлыстова, потому что он сам вызвался, а больше потому, что ему после Сашки Черных надо было чем-то занять руки и голову.
- Витя, ты не спи там.
- Не буду.
- Ты правда не спи. Ты, ежели заснёшь, к дороге во сне пойдёшь.
- Ковалёв, - обронил он устало. - Я нынче не засну и завтра не засну. Ты за меня не бойся, ты за себя бойся.
Бабичев приехал в четыре утра, верхом, без седла, на батальонной кобыле.
Он слез, обошёл нас кругом, будто пересчитывая, и только потом спросил:
- Все четверо?
- Все четверо, товарищ лейтенант.
Он выдохнул - коротко, сквозь зубы, - и сел на бревно.
Мы стояли и молчали. Он сидел и тоже молчал, глядя себе под ноги, минуты полторы.
- Докладывай, - велел он наконец.
Я доложил.
Он выслушал, ни разу не перебив. Посмотрел на мою обёртку, повертел, задал два вопроса - про глубину и про длину - и уехал обратно, не сказав ни слова ни в похвалу, ни в укор.
Уже с коня обернулся:
- Ковалёв. Бумажку эту никому не давай, покамест я не вернусь.
В десять приехал Зотов.
Он слез с подводы, дошёл до гребня, минут пять глядел на хутор в бинокль. Потом развернулся и молча пошёл прямо на меня.
Я успел подумать, что сейчас будет.
Комбат остановился в шаге и взял меня за плечи. Пальцы у него были толстые и очень сильные, как у человека, всю жизнь работавшего руками.
- Пятнадцать шагов?
- Так точно, товарищ майор.
- Ты померил чем?
- Каблуком. По звуку.
- По звуку, - повторил Зотов.
Он отпустил меня, отошёл на два шага и вдруг сел на траву. Грузно, тяжело, как садится человек, у которого разом отказали колени.
- Первого числа, - проговорил он куда-то в сторону. - Сто восемнадцатый гаубичный. Ночью, колонной, потому что днём тут авиация ходит. Я ихнему командиру в среду по телефону докладывал, что дорога вот-вот будет. Он мне говорит: «Точно будет?» А я ему: «Точно, товарищ подполковник, мои сапёры дорогу открывают».
Он снял фуражку и провёл ладонью по мокрым белым вискам.
- Я эту дорогу три недели требовал. Я Бабичеву за неё глотку рвал, я его в понедельник при всём батальоне выпорол. Я на семерых людей похоронные подписал - и всё требовал.
Никто ничего не сказал. Панкратов стоял, глядя себе под ноги, и мял в руках пилотку.
- Ковалёв, - позвал комбат, не поднимая головы. - Тебе сколько лет?
- Девятнадцать.
- Ага. Девятнадцать, - хмыкнул майор.
Он посидел ещё немного, потом упёрся ладонями в колени и встал. Надел фуражку - и снова стал прежним.
- Панкратов!
- Я!
- Пост усилить, поставить двоих и менять через четыре часа. К хутору никого - ни своих, ни чужих, ни за водой, ни по нужде. Бабичев - запрет по всей роте, письменно, под роспись каждому. Я в штаб армии.
Он полез в повозку и уже оттуда бросил:
- Ковалёв, никуда не отлучаться. За тобой приедут.
***
Артиллерийский майор нашёл меня сам, ближе к вечеру.
Тот самый, бледный, который всё протирал платком шею. Он отошёл от брезента, спустился к нам в орешник и остановился, разглядывая нас четверых, будто пересчитывал.
- Который тут Ковалёв?
Я поднялся.
- Сиди, сиди. - Он махнул рукой и сам сел на бревно, не разбирая, чистое оно или нет. - Я, брат, посижу с тобой, ежели не прогонишь. Мне там наверху дышать нечем.
Он снял фуражку и вытер лоб.
- Ты мне вот что скажи. Оно бы под всех сработало или под первого?
- Не знаю, товарищ майор. Оно под тяжёлое.
- Под тяжёлое, - повторил он. - А у меня в колонне первым идёт головной дозор, а за ним разведка на полуторке. Полуторка - она тяжёлая?
- Нет.
Майор помолчал.
- Стало быть, дозор прошёл бы. И разведка прошла бы. И они бы доложили: дорога чистая, идите.
- Стало быть, так.
Он посидел, глядя себе под ноги.
- Мне сорок два года, - обронил он ни с того ни с сего. - У меня дочь в Куйбышеве, ей шестнадцать. Я её с сорок первого не видал.
Я молчал.
- Ты мне ничего не отвечай, - прибавил он. - Я не за тем пришёл. Я пришёл поглядеть на человека, который каблуком по дороге стучал.
Он поднялся, надел фуражку.
- Живи, Ковалёв, - и пошёл обратно к брезенту, тяжело, вверх по склону.
Панкратов проводил его взглядом.
- Вот, - обронил он. - Вот тебе и вся благодарность за всю работу. Один майор пришёл и посидел.
- Мне хватит.
- Тебе-то хватит, - согласился старшина. - Ты, я гляжу, из таких, кому хватает. А это, Ковалёв, штука обоюдоострая.
Панкратов не соврал.
К двум часам на гребне стояло столько начальства, сколько я в этом батальоне не видел ни до, ни после.
Приехал командир дивизионного сапёрного батальона - не наш, соседний. Приехал какой-то полковник из инженерного отдела армии, с двумя капитанами и с планшетом на длинном ремне. Приехал незнакомый майор от артиллеристов - от тех самых, чей полк должен был идти первого числа, - и этот майор был бледный и всё время протирал платком шею.
Приехали связисты и потащили провод.
Приехала кухня - не наша, штабная.
К трём часам на гребне был натянут кусок брезента, под ним поставлен раскладной стол, на столе разложена карта, и вокруг стола стояли семь человек и все одновременно говорили.
А мы четверо сидели в тридцати метрах, в орешнике, и на нас никто не смотрел.
- Ерофей Ильич, - не выдержал Гриша через час. - А чего они делают-то?
- Совещаются.
- А чего совещаются?
- А то, что первого числа полк идёт, а дорога заминирована, и никто не знает, чего с этим делать, - обронил старшина, не открывая глаз: он приспособился дремать сидя, привалившись к стволу. - Вот они и обсуждают, кому за это отвечать.
- Дык оно ж ещё не рвануло!
- Не рвануло, - согласился Панкратов. - А отвечать всё равно кому-то надо. Оно, брат, так устроено: покамест не рвануло, отвечают за то, что могло рвануть.