Крот Курской дуги (СИ)

- Восьмого я не отдам.
Бабичев побледнел так, что на скулах проступила щетина.
- Ты что мне сейчас сказал, старшина? Ты повтори, я не расслышал.
Панкратов молча смотрел на него.
Они стояли друг напротив друга - двадцатидвухлетний лейтенант с дёргающимся веком и пятидесятилетний старшина, - и вокруг было очень тихо, только где-то далеко ржала Марфа.
- Товарищ лейтенант, - подал голос я. - Разрешите обратиться.
  
Оба обернулись.
- Разрешите мне пойти. С товарищем старшиной.
- Ковалёв, молчать, - не оборачиваясь, бросил Панкратов.
- Разрешите пойти, - повторил я. - Только не двумя сутками, товарищ лейтенант. Дайте трое.
Бабичев моргнул.
- Чего-о?
- Двое суток - это когда бегом. Бегом там уже семеро сходило, и все семеро там и остались. А дайте трое - и я вам дорогу открою.
Тишина сделалась другого качества.
В строю кто-то отчётливо охнул.
- Ты, Ковалёв, - проговорил лейтенант. - Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты у комбата лишние сутки просишь. У комбата, которому самому в затылок дышат.
- Так точно.
- А ежели не откроешь?
- Тогда вам будет всё равно, товарищ лейтенант. Меня уже не спросят.
Он смотрел на меня очень долго. Веко у него дёрнулось два раза.
Потом повернулся и пошёл к землянке. У самого входа остановился, не оборачиваясь.
- Трое суток, - уронил он в бревенчатую стену. - Под мою ответственность. Панкратов, отбирай людей.
***
К хутору вышли в тот же вечер.
Идти было шесть километров по балке - так, чтобы не светиться на открытом пространстве и шли мы вчетвером: Панкратов, я, Гриша и, к моему полному изумлению, Хлыстов.
- А ты чего? - спросил я его на первом привале.
Витюха сплюнул под ноги.
- Старшина взял.
- Зачем?
- А затем, - выговорил он вдруг зло и хрипло. - Что в первой группе мой земляк был. Сашка Черных. С одной улицы росли, через два дома. Он у меня на свадьбе гулял, гармонь таскал, тульскую, у него отец с германской привёз.
Он отвернулся и стал перематывать обмотку, хотя она у него не съезжала.
Больше он за всю дорогу не сказал ни слова.
Шли молча.
Первый привал сделали через час, у самого дна балки, где было посуше.
Панкратов сел на кочку, разулся и стал перематывать портянки - обстоятельно, разглядывая каждую на свет, будто выбирал.
- Ерофей Ильич, - окликнул я. - А хутор этот как называется?
- А никак. - Он расправил портянку на колене. - Он на карте есть, а названия у него нету. То есть было, да его никто не помнит. Мы его так и зовём - хутор.
- А жили в нём кто?
- Люди жили, - произнес старшина. - Дворов шесть. Я в марте туда с Гавриловым ходил, ещё до того, как это всё началось. Мы тогда просто смотрели, куда немец ушёл.
Он натянул портянку и стал обуваться.
- Пусто было. Совсем пусто. Только в третьем дворе, в погребе, кошка сидела. Живая, слышь. Месяц, а то и больше в погребе просидела, мышей ловила.
- И где она?
- А забрали. - Панкратов притопнул ногой, проверяя. - Гаврилов забрал, за пазуху и понёс. Она у нас потом при кухне жила, Матвей Кузьмич её молоком отпаивал.
- А сейчас?
- А сейчас её нету, - старшина тяжело вздохнул. - И Гаврилова нету.
Он поднялся и надел пилотку.
- Пошли.
Мы прошли ещё километра два, и я всё думал про кошку, и почему-то именно от этой кошки мне было хуже всего за весь день.
Перед выходом, ещё в расположении, я на минуту забежал в санчасть - Панкратов велел взять бинтов, потому что своих у нас не было ни у кого.
Женя выдала мне четыре рулончика и мазь в жестянке.
- На хутор?
- На хутор.
- Ясно, - окивнула она и стала завязывать сумку. - Ну, счастливо.
- И всё?
- А чего тебе, напутствие? - она подняла глаза. - Я, Ковалёв, напутствий не говорю. Я в мае одному сказала «ты вернёшься», и он не вернулся, и я теперь не говорю.
- Разумно.
- Разумно, - она затянула тесёмку и вдруг придвинула ко мне ещё один рулончик, поверх четырёх. - Вот. Пятый.
- Мне четыре положено.
- Тебе четыре положено, а я даю пять, - отрезала она. - Ты бинт на тряпочки резать будешь? Будешь, я тебя знаю. Так вот, ежели соберёшься резать, режь пятый, а первые четыре не тронь. Первые четыре на людей.
***
Балка была сырая, по дну стояла осока в человеческий рост, и в ней звенели комары - тучами, столбами, так, что приходилось дышать через рукав и всё равно не помогало.
Гриша шлёпал себя по шее и тихо, отчаянно ругался.
- Не бей, - произнес Панкратов, не оборачиваясь.
- Дык жрут же! Они ж мне всю шею изгрызли, я ж как в оспе буду!
- Пущай жрут. Хлопки далеко слыхать, а комар не убивает.
- Ерофей Ильич, а ежели он малярийный?
- А ты его спроси.
- Дык он не скажет.
- Ну и ты не спрашивай, - заключил старшина. - Шея заживёт, Соловьёв. Всё заживает, кроме одного.
Через час мы вышли к гребню.
Хутор открылся в сумерках.
Мы залегли на опушке жиденького орешника - я, Панкратов и Гриша, а Хлыстов правее, в бурьяне и стали смотреть.
Смотреть было почти не на что.
Пять или шесть дворов вдоль дороги. Все сожжённые ещё, наверное, в прошлом году: чёрные печные трубы стоят каждая сама по себе, между ними обугленные венцы, всё заросло крапивой в пояс и лебедой.
Колодезный журавль торчал в небо, как виселица.
- Ерофей Ильич, - прошелестел из бурьяна Хлыстов. - А колодец-то целый.
- Целый.
- Стало быть, в нём вода есть.
- Есть, поди.
- Дык это ж... - Витюха завозился. - Это ж, ежели кто пить захочет, он к колодцу и пойдёт. Оно ж первое дело - к колодцу.
Панкратов повернул голову.
И посмотрел на него так, как смотрят на человека, который сам не понял, что сказал.
- Вот, - обронил старшина. - Вот, Витя. Ты это запомни, чего сказал, и мне вечером повтори.
***
Дорога шла через хутор насквозь - обыкновенная грунтовка, разбитая, с глубокими колеями, засохшими ещё с весны.
Ни одной воронки на ней не было.
Вот это меня и насторожило первым.
- Ерофей Ильич.
- М-м?
- Дорога целая.
- Вижу.
- Совсем целая. Ни воронки, ни перекопа, ни дерева не свалено.
- Вижу, говорю.
- Немец тут стоял?
- Стоял. До марта. Потом отошёл, и отошёл сам, без боя. Их правее оттеснили, вот они и снялись.
- Отошёл сам, - повторил я. - И дорогу за собой не разбил.
Панкратов достал бинокль - старый, трофейный, с треснувшим левым окуляром, замотанным изолентой и долго водил им вдоль улицы.
Потом молча передал мне.
Я начал смотреть.
Крапива вдоль дороги стояла густой стеной и по ней было видно всё, что нужно: там, где ходили, она примята и переломана, там, где не ходили, - стояла нетронутая.
Ходили немного. Тремя цепочками.
Все три начинались от края хутора - оттуда, где мы сейчас лежали. Все три уходили в улицу.
Первая доходила почти до колодца.
Вторая обрывалась заметно раньше.
Третья - совсем близко, метрах в тридцати от околицы.
И в конце каждой цепочки крапива была не просто примята. Она была выбита кругом - широким, серым, будто на неё сверху положили большую тарелку и придавили.
Я опустил бинокль.
- Три группы, - произнес я и тяжело вздохнул. - Три подрыва. И все три на дороге.
- Ну, - отозвался Панкратов.
- Ерофей Ильич. А почему они всё ближе?
Старшина не ответил.
Я снова поднял бинокль и стал смотреть на самое дальнее пятно - то, что у колодца.
Там, в крапиве, лежало что-то серое.
Я подкрутил окуляр.
Их было двое. Один на спине, второй ничком, метрах в четырёх друг от друга.
Их не забрали, потому что забирать было некому: пойти за ними означало послать четвёртую группу, а четвёртой группы у Бабичева не было.
  
Гриша подполз слева и тоже стал смотреть - не в бинокль, просто так, щурясь и вытягивая шею.