Крот Курской дуги (СИ)

Витюха фыркнул.
- Ерофей Ильич, а нас чего не спрашивают?
- А чего вас спрашивать? Вы ж рядовые.
- Дык мы ж там были!
- Были, - подтвердил старшина. - А спрашивать будут не тех, кто был, а тех, у кого погоны.
Он приоткрыл один глаз.
- Ты, Витя, не серчай. Оно так всегда. Ты, ежели хочешь, чтоб тебя спрашивали, дослужись сперва до старшины, а лучше не дослуживайся, потому что старшину спрашивают только когда виноватого ищут.
  
К четырём Гриша уснул. К пяти уснул Витюха. Панкратов дремал с самого начала.
Я не спал.
Я сидел и слушал, как в тридцати метрах семь человек три часа обсуждают то, что можно было решить за десять минут, и понимал, что этот механизм я узнаю. Я его в той жизни видел, и он выглядел точно так же, только вместо брезента был кондиционер, а вместо карты ноутбук.
***
Северцев приехал в шесть.
Приехал на «виллисе», забрызганном грязью по самые стёкла, - первом «виллисе», который я увидел в этой жизни.
Он вылез, не дожидаясь, пока машина встанет, и пошёл к брезенту, на ходу поправляя очки. Худой, сутуловатый, в выгоревшей добела гимнастёрке с капитанскими погонами. Очки в железной оправе, одна дужка примотана суровой ниткой.
Под брезентом ему что-то стали докладывать.
Он послушал минуты две, потом поднял руку.
- Простите. Кто нашёл?
Наступила пауза.
- Обнаружение произведено силами первого взвода, - начал кто-то. - В составе...
- Я не спрашиваю, чьими силами, - перебил Северцев. - Я спрашиваю: кто конкретно. Который человек. Фамилия.
Ещё пауза.
- Ковалёв! - крикнул от стола Бабичев. - Ковалёв, ко мне!
Я поднялся и пошёл.
И, пока шёл эти тридцать метров, чувствовал на себе семь взглядов, из которых ни один не был добрым, - потому что для семи человек под брезентом я был не сапёром, а неудобством.
- Красноармеец Ковалёв.
- Северцев. Инженерный отдел армии. - Он мельком пожал мне руку, и рукопожатие у него оказалось быстрое и сухое. - Схема есть?
- Есть.
- Давайте, давайте.
Я протянул обёртку.
Он развернул её, поднёс к очкам почти вплотную - и замер.
Смотрел долго, поворачивая бумажку то так, то этак. Потом снял очки, протёр их подолом гимнастёрки, надел обратно и посмотрел снова.
Под брезентом стояла тишина.
- Это вы рисовали?
- Я.
- Вот это что? - Он ткнул ногтем.
- Труба третьего двора. Ориентир.
- Почему труба, а не колодец?
- Колодец из-за плетня не отовсюду видать. А трубу видать всегда, с любой точки. И она подправлена сверху, кирпич подложен.
Северцев поднял глаза.
- Кем подправлена?
- Не знаю. Но не в прошлом веке. У остальных семи верх обколот, а у этой целый.
Он молчал секунды три.
- Дальше. Цифры сбоку что?
- Шаги от околицы. Свои. Я шаг на дороге мерил, у меня семьдесят пять сантиметров, ежели не спешить.
- А обведённое трижды?
- Шестьдесят четвёртый шаг. Там начинается пустота под настилом.
Северцев очень медленно опустил бумагу.
И повернулся к столу.
- Товарищи, - проговорил он. - Я вас три часа слушал по телефону, а тут стою десять минут. Так вот, чтоб не было недоразумений.
Он поднял обёртку двумя пальцами, как поднимают что-то хрупкое.
- Вот это - формуляр минного поля. С привязкой к двум постоянным ориентирам, с промером в шагах, с указанием обнаруженного по номерам и с отдельной отметкой на главном. Всё, что положено по наставлению, и ничего лишнего.
Он оглядел стол.
- Составлен красноармейцем. На обёртке от пшённого концентрата.
Полковник с планшетом кашлянул.
- Товарищ капитан, вы бы...
- Я бы, - согласился Северцев. - Я бы, товарищ полковник, очень бы хотел получить объяснение, почему в дивизионном сапёрном батальоне формуляры не ведутся, а на обёртке от концентрата - ведутся.
Он повернулся к Бабичеву.
- Лейтенант, у вас в роте так все делают?
Бабичев побагровел до ушей.
- Никак нет.
- А почему?
- Бумаги нет, товарищ капитан.
Северцев ничего на это не ответил.
Аккуратно сложил обёртку и убрал в планшет - к себе, насовсем.
Ту бумажку я потом видел ещё один раз в жизни, при обстоятельствах, о которых расскажу позже.
***
Работали двое суток.
Северцев с первого же слова запретил трогать настил.
- Сверху не пойдём, - объявил он на совещании, которое проходило уже без брезента и без полковника, в воронке на околице, при трёх слушателях. - Мы не знаем, на что оно поставлено. Может, на нажим. Может, на разгрузку. Может, на срок.
- На срок? - не понял Панкратов.
- На срок, старшина. Химический замедлитель. Ставят, уходят, а оно себе стоит и ждёт. Неделю, две, месяц.
- И сколько ждать может?
- По-разному. Я видел на два месяца. В трофейном сборнике писали про полгода, но сам не встречал и, честно скажу, не хотел бы.
Гриша тихо охнул.
- Значит, идём сбоку, - продолжал Северцев, будто и не слышал. - Погреб кирпичный, свод старый, дореволюционной работы, на извести. У всякого погреба есть вход. Найдите мне вход.
Вход нашли на второй час.
Со двора третьей избы, заваленный обгорелым срубом и присыпанный сверху землёй. Немцы не поленились сделать это так, чтобы выглядело естественно: венцы лежали ровно так, как падают венцы при пожаре.
Почти.
- Ерофей Ильич, - позвал я. - Гляньте на нижнее бревно.
Панкратов глянул.
- Пилено, - определил он.
- Пилено. А пожар пилой не работает.
Северцев подошёл, присел, потрогал спил ногтем и вдруг тихо, себе под нос, произнёс:
- Ах ты какой аккуратный. Ах ты умница.
- Товарищ капитан?
- Ничего, ничего. - Он поднялся. - Разбираем.
Завал разбирали сутки.
Разбирали руками, по одному бревну. Каждое обвязать верёвкой, отойти на тридцать метров, тянуть.
Северцев стоял в стороне и считал вслух.
Я сперва не понял зачем, а потом сообразил: он считал, чтобы люди не спешили. Ровный счёт со стороны задаёт темп надёжнее любого окрика, потому что на окрик человек огрызается, а под счёт подстраивается сам, не замечая.
- Ра-аз... два-а... три-и... Тянем.
Бревно ползло, кроша обугленную кору.
- Стоп. Осмотр.
Я подходил, смотрел, возвращался.
- Чисто.
- Следующее.
Дважды было не чисто.
Первый раз - проволочка под нижним венцом, привязанная к бревну так, что стронешь бревно - потянешь её.
Второй раз - то, чего я до этого не видел ни разу: тонкая пластинка под концом бревна, придавленная его весом.
Я лежал перед ней на животе, светил трофейным фонариком с синим стеклом и минуты две не мог сообразить, что вижу.
Северцев подполз, посмотрел и произнёс только:
- Ага.
- Что «ага», товарищ капитан?
- На разгрузку, Ковалёв. Покамест давит - молчит. Уберёшь груз - сработает.
Я вспомнил, как утром мы едва не потянули это самое бревно первым, потому что оно лежало удобнее всех и торчало концом наружу.
- Товарищ капитан.
- Ну?
- А вы почему его первым не велели тянуть?
Северцев поправил очки указательным пальцем.
- Я его не то чтобы не велел. Я вообще никогда не тяну то, что лежит удобно.
- Почему?
- Потому что удобное для нас с вами кладут. - Он пожал плечами. - Специально кладут, чтоб мы за него взялись. А неудобное - оно само так легло, ему до нас дела нет.
К вечеру вторых суток вход открыли.
Полукруглая кирпичная арка, забитая землёй по грудь. За ней темнота и холодный сквозняк, пахнущий погребом: сырой глиной, картофельной гнилью и ещё чем-то кислым и знакомым, чего я сперва не признал.
Потом признал.
Тол.
- Значит, так, - Северцев снял планшет и передал его Бабичеву. - Пойду я.
- Товарищ капитан, - подал голос я.
- Что такое?
- Со мной.
Он посмотрел на меня поверх очков.
  
- Ковалёв, вы сегодня восемнадцать часов на ногах.