Крот Курской дуги (СИ)

- Наклонно.
- Дык он его боком тычет!
- Тише вы, оглашенные, - донёсся сверху голос Гурьева. - Тише, дайте человеку работать. Витюха, отойди, ты ему свет заслоняешь.
- Дык светло же.
- А ты всё равно отойди.
Вторую я снимал сорок минут, потому что она просела за месяц и сидела глубже, чем должна.
Когда вылез, на бруствере уже никого не было - разошлись по работам, - а сидел один Панкратов и жевал травинку.
  
- Долго вторую брал, - заметил он.
- Ага, - кивнул я, ибо это было бесполезно отрицать.
- А почему? - спросил Панкратов.
- Просела. Пришлось руками обходить.
- Правильно, - резюмировал старшина. - Я, между прочим, думал, ты её быстрее возьмёшь. Обрадуешься, что первую снял, и полезешь.
Он выплюнул травинку.
- Не полез. Это, Ковалёв, хорошо. Это лучше всего остального, что я про тебя знаю.
***
Бабичеву я докладывал в семь утра, стоя перед его земляночным столом, сколоченным из снарядных ящиков.
Лейтенант не спал вторые сутки. У него дёргалось левое веко, и он всё время придерживал его пальцем, и от этого казалось, что он мне подмигивает, а я всё время сбивался.
- Проход сделан?
- Так точно.
- Разведка прошла?
- Так точно. С языком.
- Потери?
- Нет.
- Хорошо. - Он потянулся за карандашом. - Свободен.
- Товарищ лейтенант.
- Ну что ещё?
- Надо записать. Про мину на выходе.
Бабичев поднял голову.
- Зачем?
- Затем, что она там стоит и её кто-нибудь найдёт ногой. И затем, что она встала после нас, - значит, немец работает на нейтралке ночью и работает не как обычно.
- Ковалёв. - Он потёр глаза кулаками, как мальчишка. - Вот смотри сюда. Видишь? Это сводка. Мне её к восьми сдать. Мне в неё вписать нечего, потому что мы за ночь дали шестьдесят процентов плана. Шестьдесят. У меня во втором отделении за неделю четверо выбыли. У меня один миноискатель на роту, и тот не работает, потому что его в апреле уронили в воду, а починить некому.
Он бросил карандаш на стол.
- Куда я твою мину впишу? В какую графу? «Немец поставил мину»? Так он их каждую ночь по тысяче ставит, у него, знаешь, работа такая же, как у тебя.
- Не по тысяче, товарищ лейтенант. Одну. В одном конкретном месте. С расчётом на конкретных людей.
- С расчётом, - повторил Бабичев и вдруг посмотрел на меня внимательно, будто впервые. - Ты откуда такие слова знаешь?
- Какие?
- «С расчётом на конкретных людей». - Он поморщился. - Это не сапёрное слово, Ковалёв. Это штабное слово. Так у нас в училище говорили, и то не все.
Я промолчал.
Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и веко у него в это время не дёргалось ни разу.
Потом взял карандаш обратно и на клочке бумаги, сбоку от сводки, что-то черкнул.
- Записал, - буркнул он. - Иди.
Он записал.
Я потом видел этот клочок - три слова и цифра, косо, в углу. Но он записал, и я тогда решил, что лейтенант Бабичев, в общем, неплохой человек, которому очень не повезло с должностью и со сроками.
***
Крутов вызвал в тот же день, после обеда.
На этот раз он не писал. Сидел вполоборота к столу и вертел в пальцах карандаш, и по тому, как вертел, было ясно, что он с утра о чём-то думает и никак не додумает.
- Расскажи ещё раз. Про сухую землю.
Я рассказал.
- Почему ты решил, что это важно?
- Потому что это не случайность.
- А что?
- Случайность - это когда мина стоит там, где стоит, потому что её туда поставили в мае вместе с тысячей других. А тут кто-то поглядел на нашу работу, подумал и принял решение.
Крутов положил карандаш.
- Какое?
- Пропустить нас туда и взять на обратном.
- Почему на обратном?
- Потому что на обратном человек другой.
Он поднял брови.
- Поясни. Только не спеша, я хочу понять правильно.
Я подумал, как это выговорить.
Вещь была очень простая. Я знал её всем телом, каждой мышцей, и никогда в жизни не пробовал произносить вслух.
- Когда идёшь туда, - начал я, - ты весь как струна. Ждёшь плохого каждую секунду. Каждый шаг делаешь отдельно, будто их у тебя считанное число и надо экономить.
- Так.
- А когда идёшь обратно, да ещё с добычей, - ты уже дома. Понимаете? Ты ещё на поле, ещё в шестидесяти метрах от немца, а внутри уже пришёл. Тебя ждут. Тебе осталось тридцать метров. Ты уже думаешь, как будешь докладывать и дадут ли чаю.
Я замолчал.
- Он это знает, - прибавил я. - Тот, кто ставил. Он не про мину думал. Он про людей думал.
Крутов встал, прошёлся от стены к стене - три шага туда, три обратно - и остановился у окна, заложив руки за спину.
- Ковалёв. Тебе девятнадцать лет.
- Так точно.
- Ты знаешь, сколько человек в этом батальоне способны такое выговорить?
- Не знаю.
- Двое. - Он обернулся. - Старшина Панкратов и я. И то я - потому что у меня работа такая, я людей по восемь часов в день слушаю и кое-что в них понимаю.
Он вернулся к столу и сел.
- И вот что мне интересно, - произнес он, придвигая к себе папку. - Панкратову пятьдесят два, мне тридцать один. А тебе девятнадцать.
- Товарищ старший лейтенант...
- Иди, - отмахнулся он. - Иди, работай. И держись старшины, он мужик правильный.
***
Комбата я увидел на следующее утро.
Майор Зотов приехал в расположение роты на подводе, и это была не проверка - он ехал мимо, в третью роту, и остановился.
Лет сорока пяти. Тяжёлый, с большим красным лицом и белыми, как соль, висками. Гимнастёрка на груди мокрая насквозь, хотя утро было прохладное.
Он слез с подводы, оглядел построение:
- Ну?
Бабичев начал докладывать про погонные метры.
Зотов слушал, глядя себе под ноги и покачиваясь с носка на пятку.
- Мало, - уронил он, когда лейтенант кончил.
- Товарищ майор, я...
- Мало, Бабичев. Мне вчера в штабе армии знаешь что сказали? «Ваш батальон отстаёт». Отстаёт, понимаешь? Ба-таль-он. Не рота, не взвод. Батальон.
- У меня людей нет, товарищ майор.
- У всех нет.
- У меня за неделю четверо, а пополнения третью неделю...
- У всех четверо! - рявкнул Зотов так, что в строю кто-то вздрогнул.
И вдруг замолчал.
Постоял, глядя поверх строя, куда-то на верхушки берёз. Достал платок - большой, клетчатый, домашний, явно из дому, - и вытер лицо и шею.
И заговорил тихо. И это было в сто раз хуже крика.
- Ты думаешь, я не понимаю? - начал он. - Ты думаешь, я тут для собственного удовольствия из тебя жилы тяну? Ты думаешь, мне сладко твои списки подписывать? Я их своей рукой пишу, я писарю не даю, потому что не писарское это дело.
Бабичев молчал, глядя в землю.
- Ты по эшелонам ещё ничего не понял? - продолжал комбат. - Ты не видишь, сколько всего на Поныри идёт? Ты не видишь, как они летают? Они ж не просто летают, они смотрят.
Он обвёл глазами строй. Медленно, слева направо, задерживаясь на лицах.
- Начнётся, - Бабичев тяжело вздохнул. - На днях начнётся. И всё, что мы с вами тут не поставим, - всё это пойдёт по нашей пехоте. Своими ногами пойдёт. Понятно вам?
Строй молчал.
- Вот и хорошо, - произнес Зотов уже обыкновенным голосом. - Бабичев, ко мне.
Они отошли к подводе и говорили минут пять. Потом комбат уехал, а лейтенант вернулся с таким лицом, что все всё поняли ещё до команды.
- Панкратов. Ко мне.
Старшина вышел из строя.
- Хутор.
Панкратов не ответил.
- Двое суток, - продолжал Бабичев. - Приказ комбата. Дорога через хутор нужна к первому числу под артиллерию, а мы её третью неделю открыть не можем.
- Товарищ лейтенант.
- Не начинай.
- Три группы, - произнес Панкратов еле слышно. - Семь человек. Сашка Черных, Мохов, Данилюк Фёдор - не наш Данилюк, а второго взвода, - Прошин, Гаврилов, двое из пополнения, я фамилий не упомню, они три дня были.
  
- Я знаю, сколько человек и как их звали.