Крот Курской дуги (СИ)

Ощупью, ладонью на весу и не касаясь.
Она шла от кочки слева направо и чуть вниз. И натянули её не абы как: под неё был подложен стебель полыни, чтобы она не провисала от росы.
Мелочь, конечно, но её надо было придумать. И потратить на неё лишнюю минуту - в темноте, в шестидесяти метрах от чужой траншеи, зная, что за тобой могут смотреть в бинокль.
Я повёл ладонью вдоль, в сантиметре над травой.
  
И нашёл.
Она стояла в ямке, вкопанная почти вровень с грунтом. Цилиндр. Сверху - короткая головка.
Головку я щупать не стал, да и не было нужды: под пальцами хрустнула земля, и земля эта была сухая.
Сухая - при росе на всей траве вокруг, при мокрой полыни, при том, что у меня самого рукава хоть выжимай.
Её поставили меньше часа назад.
- Что там? - дохнул Дёмин над ухом.
- Прыгающая.
- Это которая? - послышался логичный вопрос.
- Которая сперва из земли выскакивает по пояс, а потом рвётся. Триста осколков по кругу, ровным веером.
- Ага, - отозвался Дёмин совершенно ровно. - Знаю такую. Я в апреле видал, чего от неё остаётся. Там четверых в одну плащ-палатку сложили и ещё место осталось. Снять сможешь?
- Нет.
- Почему? Ты ж вроде умеешь.
- Умею. Только мне на неё сорок минут надо, а до немца шестьдесят метров, и через двадцать минут будет ракета. Я её сниму, а нас за это время положат всех, и языка твоего заодно.
Он не стал спорить.
Хороший был мужик, Дёмин. Он вообще редко спорил, когда человек говорил по делу, - я это потом много раз замечал и всегда ценил.
- Что делать?
- Обходим слева. Метров пять в сторону, потом назад в мою полосу, - немного подумав, ответил я разведчику.
- Там же не чищено.
- Сейчас будет чищено, - произнес я и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить сердце, которое казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Я взял щуп.
Эти пять метров заняли двадцать пять минут, и я потом их много раз вспоминал, в моменты, когда мне казалось, что я устал и больше не могу.
Первый метр дался легко - там был чистый суглинок, щуп шёл как по маслу.
На втором пошёл щебень. Мелкий, сухой, битый кирпич пополам с известью - видимо, когда-то тут стояло что-то каменное, и это что-то давно растащили, а крошку разнесло. Щуп в такой каше отдаёт на каждом тычке, и каждый отдаёт по-своему, и ты сидишь и разбираешь: кирпич, кирпич, известь, опять кирпич.
Я на этих двух метрах потерял двенадцать минут из двадцати пяти.
- Ковалёв, - выдохнул Дёмин у меня над локтем. - Ты живой там?
- Живой, - практически шёпотом, ответил.
- Ты чего замер-то? - спросил разведчик.
- Не замер. Работаю. Тут щебень.
- И что?
- А то, что щебень для щупа - как ежели тебе в темноте руку в мешок с гайками сунуть и велеть найти там гвоздь.
Он помолчал.
- Понял, - Произнес Дёмин. - Ну, ты не спеши тогда.
И вот за это «не спеши» я его тогда чуть не расцеловал.
Потому что за двадцать минут до того он мне шипел в затылок про рассвет, а теперь сказал «не спеши».
За спиной стояли шесть человек и пленный. Слева и справа лежала нейтралка. Небо на востоке начинало сереть по нижнему краю, и я знал совершенно точно: ежели рассветёт - положат всех.
И знал при этом, что торопиться нельзя ни в коем случае.
Вот эти две мысли, одновременно, в одной голове - они весят больше, чем ящик мин на плече. И держать их приходится обе, потому что стоит выпустить одну, и ты либо встанешь и пойдёшь, либо ляжешь и не двинешься до утра.
Третий метр опять был чистый. Четвёртый и пятый - трава, старая, слежавшаяся и с корневищем пырея, который пришлось перепиливать ножницами, потому что руками он не рвался.
Тычок. Сдвиг. Тычок.
Гриша полз за мной и вязал белые тряпочки. Я слышал, как он сопит и как у него постукивают зубы.
- Гриш.
- А?
- Ты чего не в воронке?
- Дык метить же надо, - прошептал он с обидой. - Кто ж метить будет? Я ж метчик.
Я не нашёлся что ему ответить.
Мы вышли в без пяти четыре, когда уже отчётливо различались лица и цвет гимнастерок.
В воронке ждал Панкратов.
- Ну?
- Прыгающая. На выходе, аккурат на изгибе. Поставлена нынче, после нас.
Старшина медленно снял пилотку и вытер ею лоб.
- Точно после? - уточнил он.
- Точно. Земля сухая, - ответил я Панкратову, после чего стер со лба пот, обильно проступивший на коже.
- Кому ты рассказываешь, - пробормотал он и надел пилотку обратно.
Разведчики потащили пленного дальше, в тыл, и через минуту их уже не было слышно.
А Дёмин остался.
Он подождал, пока свои уйдут, потом присел передо мной на корточки и уставился в упор.
- Ковалёв.
- Я.
- Ты как узнал?
- Догадался.
- Не врать. - Он не повысил голоса, но что-то в нём переменилось. - Я на нейтралке четвёртый год. Четвёртый, слышишь? Я по ней хожу как ты по деревне своей. Я бы по этому проходу пошёл и всех повёл, и мы бы там все и остались, и я бы даже не понял, на чём.
Я посмотрел ему в глаза.
- У них есть человек, Дёмин. Который ставит не на дурака. Который ставит на умного.
Он долго молчал.
- Ох ты, - выговорил наконец. - Ох ты, мать честная.
Потом полез за пазуху, повозился там и вытащил часы.
Наручные. Немецкие, на потёртом кожаном ремешке, с помутневшим стеклом и светящимися точками на циферблате.
- Держи.
- Дёмин, ты чего.
- Держи, тебе говорю.
- Не возьму.
- Возьмёшь. - Он сунул их мне в ладонь и сжал мои пальцы своими, как крышку закрывают. - Ты, Ковалёв, вот чего не понимаешь. Я тебе их не в подарок даю. Я их тебе даю, потому что сапёру часы нужнее, чем разведке, а у тебя, я гляжу, ничего нету, ты по звёздам время смотришь.
- У меня и правда нету.
- Ну вот. - Он поднялся, отряхнул колени. - И вот ещё чего. Я тебе теперь должен. Ты запомни это как следует, потому что я запомню.
- Да брось.
- Не брошу. - Дёмин закинул автомат на плечо. - У меня, Ковалёв, знаешь как? Я долгов не забываю, ни своих, ни чужих. Ежели тебе чего надо будет - ты меня найди. Не через начальство, а сам найди и скажи. Я не спрошу зачем, - добавил он, а затем ушел.
***
Часы, между прочим, были на ходу. Они у меня потом ходили до сорок пятого года, и это отдельная история.
Правда, в то же утро я с ними опозорился.
Сел на бревно за кухней, стал разглядывать - и понял, что не знаю, как их заводить.
То есть головку я нашёл сразу, головка была на месте. А вот сколько её крутить и в какую сторону - тут я застрял. В той жизни у меня часов на руке не было лет двадцать: время показывал телефон, а телефон заводить не требовалось.
Я покрутил туда. Покрутил обратно. Послушал.
- Ты чего делаешь? - поинтересовался Гриша, подойдя сзади с котелком.
- Завожу.
- Дык ты их сломаешь.
- Не сломаю.
- Сломаешь, - уверенно объявил он и поставил котелок. - Дай сюда. У нас дед часы починял, я при нём сидел.
Он взял их, поднёс к уху, покрутил головку восемь раз - я считал,а затем послушал и вернул.
- Восемь раз, - объявил он. - Больше не надо, пружину сорвёшь. И заводи утром, всегда в одно время, а то они врать начнут.
- Спасибо.
- Не за что. - Гриша посмотрел на меня с явной жалостью. - Петь, а ты и часы забыл?
- Забыл.
- Ох ты, беда какая, - вздохнул он и полез за ложкой. - Ты не серчай, но я тебе прямо скажу: тебя, видать, крепко приложило. Ты бы к Барсуковой сходил, что ль. Она бы тебе голову-то посмотрела.
Днём я впервые вышел на работу щуповым.
Не на боевую - Панкратов повёл меня на своё же майское поле, снимать две штуки, которые в мае поставили не туда и которые с тех пор мешали ездовым.
Ползли мы туда с полной серьёзностью, и первую я снял минут за двадцать.
  
А потом за мной наблюдало полвзвода - с бруствера, лёжа на локтях, как на трибуне.
- Гля, как он его держит.
- Как?