Наглый. Плохой. Злой (СИ)

“Украл… удерживал против воли, совершал насильственные действия сексуального характера”.
Буквы медленно расплываются. да не может быть, что он решил все это осветить таким образом не может быть.
Я поднимаю отчаявшийся взгляд и шепчу:
— Я это не подпишу. Ни за что и никогда.
Отшвыриваю от себя бумиаги, и они разлетаются на пол под тяжелый вздох моего мужа и довольно потрясенный взгляд следователя.
  
— Яна хотела сказать, наверное, что надо что-то дополнить, да? — тяжелая ладонь плавно опускается ко мне на поясницу, надавливает, намекая на то, что именно мне надо было бы сделать сейчас.
— Нет, я хотела сказать именно то, что и сказала. Я не подпишу это, потому что меня никто не крал и не принуждал ни к чему, и уж тем более не совершал насильственные действия сексуального характера, — голос дрожит, но я уверенно заявляю правду, пусть и покрылась коркой льда от увиденного в глазах Кирилла.
Он меня убьет.
Но я не подпишу приговор Давыдову.
Верховцеву придется расписаться за меня, если он такой умный.
Я резко встаю и и направляюсь к выходу, но меня настигает Верховцев, до боли впиваясь в спину, и толкая меня к закрытой двери.
— Мы поговорим и вернемся позже. Всего доброго, — прощается без тени доброжелательности. — А с тобой мы поговорим дома, Яна, — рычит мне в ухо, после чего дергает ручку двери и хватает меня за талию, выталкивая из кабинета следователя.
  
ГЛАВА 38
 
ЯНА
Я предчувствую плохое, когда мы выходим из здания СК, предчувствую, ощущаю злобные вибрации, которые волнами исходят от Верховцева. Он тащит меня к машине с застывшей улыбкой на лице, а когда мы оказываемся рядом с ней, он замахивается и ударяет меня по лицу. Наотмашь.
Боль мгновенно расползается по лицу, разнося по искаженной коже красную сеточку проступающего синяка. Я точно знаю, что завтра там будет синева, как и обычно бывало ранее.
Разве что чаще мой муж обходился синяками по всему телу, мастерски маскируя отметины так, что никто, кроме него, не смог бы заметить. Но он умело надавливал именно в болезненные места, чтобы причинить мне еще больше боли.
— В машину, быстро, — коротко командует он, рывком открывая дверь. Я прижимаю похолодевшие ладони к пульсирующей скуле и не смотрю на мужа. Не могу и не хочу. Тяжело дыша, я сажусь в машину, хоть на самом деле надо было бежать без оглядки, но мои ноги словно превратились в вату. Это бессмысленно, все бессмысленно.
Дома он меня убьет, если я ничего не сделаю. Никогда еще он не был настолько зол.
Следом в машину садится Кирилл, хватает меня за руку и тянет к себе.
— Дома я поговорю с тобой как следует, а пока ты будешь ехать с осознанием, что завтра проснешься с болью во всем теле. Уж об этом я побеспокоюсь, любимая моя, — всматривается в меня диким взглядом, лишенным всего человеческого.
Я дрожу и ощущаю, как боль становится еще сильнее, пульсация расползается аж до уха, я одна боль в каждой клеточке собственного тела.
Проворачиваю в голове дальнейший план, и начинаю смутно осознавать, что выпрыгнуть на ходу из машины не такая уж и плохая идея, на самом деле. Даже если покалечусь, хотя бы попаду в больницу, а не домой к этому уроду.
Когда-то он говорил, что его дом — его крепость, самое надежное место в мире. И если ему надо будет, то он может там забаррикадироваться на несколько месяцев. Там самый безопасный объект, где Верховцев чувствует себя в своей тарелке.
У него даже все бумаги, касающиеся работы, не находятся в главном офисе, а тут, в кабинете, который оснащен получше, чем хранилище банка.
Вот почему все самые изощренные пытки надо мной он проявлял тут, и лишь впервые ударил возле машины при свидетелях на парковке возле СК. Для него всегда было важно, как мы будем смотреться в обществе, какую репутацию я могу создать, и как сделать так, чтобы я не стала причиной репутационных рисков.
Машина несется словно на ралли, и чем ближе мы к дому, тем сложнее дышать. Внутренности сжимает железным корсетом с шипами.
Мне кажется, что проходят мгновения, прежде чем машина тормозит у дома, высокие двери забора плавно съезжаются, и я остаюсь с чудовищем один на один.
Кирилл выходит из машины изящно как победитель, подходит к моей двери, резко ее открывает и вытаскивает меня наружу. Выволок меня как тряпичную куклу, которая надоела и которой ты больше не хочешь играть. Он перехватывает меня за волосы и поднимает над землей при свидетелях, при своей охране, которая для него как тень. Им он доверяет все, если не больше.
Меня затаскивают в дом.
Я стону сначала от боли, а затем от безысходности. Мне кажется, что я вот-вот просто растворюсь в пространстве от всего происходящего.
Меня попросту не станет.
— Ты что делаешь, сука? Ты как смеешь перед чужими так себя вести? Ты берега попутала? Поверила в себя? Да я тебя, суку, удушу, а потом воскрешу, чтобы ты не думала, что смерть далась тебе легко. А теперь слушай меня внимательно и внимай. Ты подпишешь все! Все подпишешь, дрянь, и будешь плясать тогда, когда я тебе скажу об этом, а если не будешь, то я сначала сломаю тебе ребра, а потом ноги. Поверь мне, именно эта последовательность вызывает непреодолимое желание сдохнуть! — он тянет меня, отчего я спотыкаюсь, снова пытаюсь подняться, но в итоге сбиваю коленки в кровь.
Мне очень больно. Скальп натягивается сильнее, и кипяток разливается по нервным окончаниям.
— Ты должна целовать мне ноги за то, что я тебя не убил сразу, потому что, блять, сильно тебя люблю! А ты этого ничерта не заслуживаешь! Не заслуживаешь! И за что я только тебя люблю, Яна, скажи мне, за что? За смазливую рожу и тело, которое ты мне не даешь?! — толкает меня от себя с такой силой, что я падаю спиной на холодный мраморный пол.
Боль сквозит по позвоночнику, расползаясь своими ледяными щупальцами. Кашляю, медленно поворачиваюсь на бок, изнемогая от происходящего. Адреналин все еще действует, иначе почему я могу терпеть все это?
Почему еще не умерла?
— Вставай, мразь. Вставай и посмотри своими бесстыжими глазами на меня. Я хочу видеть тебя, вставай, — подходит ко мне со спины, снова поднимает за волосы. В этот раз я ни звука не издаю, лишь безвольно подчиняюсь всему, что он со мной делает.
— Ты просто жалкая потаскушка, которая никогда по-настоящему не могла принять меня, и не сможешь, ты просто блядина, которой подавай запретных отношений вместо стабильных семейных уз, за которые многие на твоем месте держались бы как за спасательную шлюпку. Что тебе вообще надо, а? Вот что? Подарки — на, бабки — на, тачки — на, путешествия — на, да все что хочешь — бери и радуйся. Все, что требовалось от тебя — быть покладистой женой, улыбаться и любить меня, рожать детей, но ты выбрала другой путь. Путь самоуничтожения. Тебе нравится боль? Скажи мне, я буду каждый день тебе ее устраивать самым замысловатым образом из всех, — толкает и пинает меня, проезжается кулаком сначала по лицу, потом по ребрам.
Я обессиленно падаю на ледяной пол и расслабляюсь от прохлады. Это очень приятно, особенно когда все тело в огне. Расфокусированный взгляд гуляет по дому, по всем вещам, которые можно использовать для защиты.
Смогла бы я убить? Вероятно, да, и даже рука бы не дрогнула. Вот только у меня ощущение, что пара пальцев сломана.
Я пытаюсь подняться, пока Верховцев отходит к мини-бару, достает бутылку с янтарной жидкостью, разливает по двум ребристым стаканам. Поворачивается ко мне и с прищуром рассматривает. Пока я со стоном поднимаюсь.
  
Мне очень тяжело это сделать, а еще я вижу кровавые пятна на полу. Кап-кап. Тяну руку к носу и понимаю, что он расквашен.
Нестрашно, не в первый же раз, верно?
Не в первый.
Улыбаюсь и снова морщусь от боли, потому что губы саднят. Тоже расквашены, да? Ну и прекрасно.
Взгляд падает за бутылку с шампанским. Рядом с ним на обычный штопор с винтовой открывашкой. Острой. Ею можно пробить артерию. Ею можно убить легко и просто.