Наглый. Плохой. Злой (СИ)

— Ты встала. Значит, тебе не так уж и больно, да? — хрипло смеется и отворачивается к окну, стирая кровь с рук. Моя кровь на его руках не в первый раз. Но в этот раз откровенно плохо смотрится.
Стоит ему отвернуться, и я подхожу к столику, медленно беру штопор и сжимаю в руках. Деревянная ручка впивается в кожу с ощутимой болью.
Кирилл поворачивается ко мне ровно в момент, как я выставляю штопор вперед. Теперь он ко мне не подойдет.
  
— Ты решила убить меня штопором, прости? — смеется он с такой силой, что аж до слез. — Малыш, не смеши меня и положи игрушку на место. Это даже не смешно.
А затем я поворачиваю острие в свою сторону и прикладываю к шее. Я ничего и никогда с собой не сделаю, потому что считаю это трусостью, но сейчас в глазах Верховцева я впервые вижу тень паники.
Что, когда ты убиваешь любимую игрушку медленно, — это немного другое, да?
А когда она — это повод не дать ей сделать это?
— С тобой нет, ты у нас сильный, а я вот слабая, Кирилл. Очень слабая.
Он медленно подходит ко мне, а я делаю пару шагов назад. Мы остаемся на одном расстоянии друг от друга.
— Детка, ты этого не сделаешь…
— Что ж, давай проверим, — я поднимаю руку выше, замахиваюсь, и резко падаю на пол, потому что звук разбивающегося стекла вдруг заполняет всю мою реальность.
  
ГЛАВА 39
 
ЯНА
Я слышу громкий стук ботинок, и то как стекла лопаются под давлением мужской тяжелой обуви. Какофония звуков затапливает уши. Я закрываю голову и в моменте уже ничего не слышу. Только вижу, как в дом вламываются люди с оружием и в балаклавах.
— Всем оставаться на местах. Работает “Альфа”. Лежать, я сказал, — это первое, что я слышу отчетливо— хриплый голос крупного мужчины, который придавливает Кирилла ногой в спину, в голову вдавливает дуло автомата.
Зрение плывет, и мне не видно ничего наверняка, сначала по верхам, а лишь спустя мгновения все фокусируется.
Кто-то осторожно поднимает меня, пытается поставить на ноги, но только мои ноги подкашиваются. Голова качается как на шарнирах, и боль усиливается, она практически смертоносная.
Мужчина в камуфляже и балаклаве осторожно касается моего подбородка и произносит:
— Вы Яна Верховцева, верно?
Я молчу, пытаюсь сказать, но молчу, просто мышцы не работают больше. Только киваю и сдавленно дышу. По губам снова течет что-то горячее, явно кровь. Интересно, на мне остался хоть сантиметр чего-то живого?
— Бедная девочка…
— Та не дергай ее, Стриптизер, положи на пол, где стекла нет. Там могут быть переломы, а ты ее дергаешь. Ну безмозглый, честное слово.
Мужчины переворачивают столы и что-то ищут, часть — расползается по дому. Меня очень осторожно кладут на пол, держат за руку. Затем ко мне подходит еще кто-то, рядом кладут огромный ящик, начинают нащупывать мой пульс. А я только смотрю в белый потолок и боюсь даже моргать
— Вы очень сильно ошиблись, ворвавшись в мой дом, — выплевывает Кирилл уверенным тоном не в самой удачной позе. Не победителя.
— Слышал, Царь-Батюшка, ошиблись мы. Смотри, какой резкий. А давай мы тебе морду подшлифуем.
— Бодикамеры отключить, — говорит кто-то явно главный. Со мной совершают какие-то манипуляции, и мне вдруг становится очень тепло. Среди них медик, что ли?
Проходит пара секунд и дальше я слышу:
— Верховцев оказал сопротивление при задержании.
И тут звучат два выстрела, а следом душераздирающий вопль моего мужа.
— Смотри, а теперь запоминать придется: девочек обижать нельзя. У меня только такой метод работает, так что не серчай. Огнестрел лучше, чем перелом. Я пиздец какой душевный, о людях думаю, прикинь? Самый классный тут именно я.
Вопль продолжается, а затем я слышу, как что-то ломают. Пытаюсь повернуть голову, но мужчина, сидящий рядом, не дает мне этого сделать.
— Девочка, не надо двигаться. Лежи, помощь уже близко. Тебе помогут, ты будешь в полном порядке. Не плачь.
А я не понимала все это время, что я плакала. Я просто лежала и дышала, и словно тело свое больше не ощущала.
Сейчас меня начинает трясти, а парень рядом просто держит меня. Почему меня трясет? Почему?
Пытаюсь спросить, но губы склеиваются. А затем я слышу шорох и крик.
— Сука, ты что с ней сделал?! Мразь, что ты с ней сделал?! Яна, Яна, ты меня слышишь? — голос Давыдова прорезается как будто сквозь вату, я поворачиваю голову на звук и сквозь прищуренные глаза вижу Лешу.
Мне кажется, я схожу с ума, но улыбка все равно касается моих истерзанных губ.
— Что ты с ней сделал?! ТВАРЬ, ТЫ БУДЕШЬ ПРОСИТЬ ПОЩАДЫ, НО ВСЕ РАВНО СДОХНЕШЬ. Я ТЕБЕ ОБЕЩАЮ, Я ТЕБЕ, СУКА, ЭТО ОБЕЩАЮ.
— Парень, ее нельзя трогать. Ждем скорую, выезжаем, ты сейчас только хуже сделаешь, — но знакомые теплые ладони уже касаются моего лица. Я вижу сначала распухшие губы, затем синяки под глазами.
— Лешенька, — шепчу, а затем меня целуют, и это лучшее, что со мной случилось сейчас. Правда.
— Я его убью, пустите меня, — Леша срывается с места в сторону Верховцева, но его перехватывают.
— Парень, мы тебя понимаем. Но держи себя в руках. Из-за падали сесть хочешь, что ли? Он и так оказал сопротивление и теперь с простреленными икрами, а это больно, парень, очень больно.
— Какого хера вы его не застрелили в упор в лоб?! Дай мне, я сам! — крик раненого зверя разносится по дому, а я лишь слежу за тем, как фигуры двигаются в унисон, удерживая главного мужчину в моей жизни за обе руки.
— Парень, полегче. Все. Уводите.
А дальше я не слышу и не вижу больше ничего. Кто-то прикладывает мне к лицу маску, и я тону в сладких снах, где больше нет никакой боли. Есть только наслаждение отдыхом и крепким сном.
Мое следующее пробуждение случается, как мне кажется, сквозь считанные мгновения, но на самом деле… все не так, как кажется.
Боль снова возвращается, стоит мне только открыть глаза и осознать всю реальность происходящего. Я в клинике, а прямо напротив меня в глубоком кресле обосновался Давыдов. И спит, опустив голову на грудь.
Датчики начинают пиликать, издавать сразу много разных звуков, и Давыдов открывает глаза, всматриваясь в меня мутным взглядом.
А я перестаю дышать, ведь его лицо — это сплошная синева и кровоподтеки.
— Маленькая моя, — срывается ко мне моментально, а я поверить не могу, что это не сон. И не больной бред.
— Леша, привет, — произношу, как мне казалось, громко, а на самом деле вышел пшик.
Давыдов целует меня в лоб, проводит пальцами по щеке, но это тоже больно, и он опускает руки, только близко садится и кладет голову на мою подушку, максимально близко к моей голове. И так мы и лежим, смотрим друг на друга и больше ничего не делаем.
Просто смотрим и дышим, а я и вовсе незаметно для себя самой начинаю плакать. Нет никаких утробных рыданий.
Я не понимаю, был ли он тогда у нас дома, или это был больной бред? Был ли спецназ, или я от боли начала галлюцинировать? Ничего не понимаю и не могу собрать до кучи. В голове как будто бы пустота и воспоминания на самом деле максимально обрывистые.
— Прости меня. Я так виноват перед тобой. Я так… виноват. Невыносимо. Я обещал, что ты будешь в порядке, а сам не дал тебе этого, не обеспечил безопасность. Не мужик, а черти что… — он склоняется над моим лицом и почти невесомо касается открытых участков кожи губами.
Множественные разряды тока пронзают меня в местах прикосновений. Агонией проносится желание почувствовать его губы на своих, но потянуться к нему не могу — я перебинтована и зафиксирована.
— Я не виню тебя ни в чем. В конце концов, я сама пошла на это, и если бы не хотела этого, так бы и осталась в руках маньяка, а так… и к тому же, я ничего не помню о том дне, кроме как то, что была… с ним в следственном, а потом дома случился скандал, — дрожащими губами шепчу, но сформулировать все до конца не могу. — Но мне почему-то кажется, что там был спецназ и ты, поправь меня. А еще я бы хотела знать, что со мной. И заверить тебя, что я ни о чем не жалею. В конце концов, ты тут, а значит, у него ничего не вышло. Да? — улыбаюсь нервно и напряженно сжимаю челюсть, о чем позже жалею, потому что это тоже оказывается болезненным занятием.