Наглый. Плохой. Злой (СИ)

Обычные джинсы и рубашка, все самое простое, ноль макияжа, полное отсутствие желания что-либо делать с волосами, которые превратились в паклю без должного ухода.
На все плевать, На все. Не хочу ничего, не буду ничего делать, чтобы его порадовать. В итоге, что бы я ни сделала, я все равно не смогу сделать ничего, чтобы освободить Лешу.
Есть только один вариант, его убить, и этот вариант — мой единственный ключ к решению проблемы.
  
Мы отправляемся в следственный комитет на новой машине, которую сопровождают еще три. Полноценный эскорт, как если бы я была президентом. В машине Кирилл держит меня своей ледяной рукой до состояния, что рука немеет. Что ж, если он думает, что может настолько меня контролировать, то он глубоко ошибается.
— Расчесаться ты не захотела в знак протеста, да?
Молчу, но внутри кипит ядреная смесь.
Для тебя даже чистая одежда — слишком много.
— Тебе нужно будет подписать пару бумажек, — заходит издалека мой ублюдочный муж.
Опять молчу. Я знаю, что молчание его бесит больше, чем что-либо еще.
— После мы могли бы поехать к твоим родителям, но ты уверена, что хочешь их напугать своей естественной красотой? Вид все же больной, как ни крути, — интонация меняется вмиг, я чувствую намек на угрозу. — Но раз ты так решила, то мы никуда не поедем. Нет смысла пугать твоих родственников, верно? Ты же не хочешь, чтобы у твоего папеньки опять давление стукнуло? Опять скорую вызывать.
Я резко поворачиваю голову и сжимаю свободную руку в кулак.
Перед глазами яркая вспышка мелькнула.
О чем он говорит?
— Ты о чем?
Ну дрянь, он нашел способ получить мою реакцию самым изощренным способом из всех.
Делаю глубокий вдох и пытаюсь не накручивать себя.
— О как! Быстро ожила, — исподлобья рассматривает меня и облизывает нижнюю губу, упираясь кулаком в скулу. Кольцо-печатка переливается мелкой россыпью бриллиантов на фоне оникса. Особенный ужас внушало мне это кольцо с момента, как я впервые увидела его. Он носит его не так часто.
А в те дни, когда на его одежде остается кровь.
Моя же стынет в жилах от увиденного.
— Говори.
— А что мне за это будет? М? Щепотка послушания? Или…?
— Скажи мне, что с моим отцом, ублюдок! — я устремляюсь вперед и ударяюсь свободной рукой в его стальную грудь, начинаю молотить, не особо разбирая, по чем я бью.
Вместе с агрессией и волной адреналина тело разрывает истерика. Я рыдаю и бью, пока Верховцев в превосходством рассматривает меня с ублюдочной улыбкой на лице.
Но он не говорит, только заламывает мои руки и кладет меня лицом в кожаную обивку сиденья. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Свободной рукой он упирает мою голову до характерного хруста позвонков так, что я щекой втрамбовываюсь в сиденье.
Зубы разрезают внутреннюю поверхность губ, а слезы застилают зрение.
Всхлипы вместе со стонами — это единственное, что звучит в машине.
Водитель закрыл перегородку, и теперь мы с моим мужем в вакууме.
— В качестве наказания я мог бы тебя трахнуть прямо тут, чтобы ты поняла, кто тут решает, а кто подчиняется.
В самой уязвимой позиции я нахожусь перед ним во всей красе. Он упирается пахом в мое бедро и тяжело дышит. Какая вероятность того, что мой крик услышит кто-то снаружи и поможет мне?
Внутренности ухают вниз, а машина съезжает на обочину.
  
ГЛАВА 37
 
ЯНА
— Значит так, я говорю один раз, а в следующий: сдеру вещи и трахну прямо там, где ты покажешь свои идеальные ровные зубки. Поняла? — он упирается пахом в меня сильнее, а я задыхаюсь от истерики и от паники, которая насквозь пронзает меня острым пиком.
Моя ненависть зыблется на чем-то невозможно остром. На желании выжить и дождаться момента, когда этот ублюдок пожалеет.
— А теперь, когда я успел насладиться теплом твоего тела хоть так, я тебя отпущу, и ты не будешь орать как резанная. Промычи, если правильно меня поняла, ладно?
Но я молчу, а затем снова ощущаю прикосновение к своему бедру. Ладонью он ведет в сторону внутренней поверхности, а меня начинает бить током. Я дергаюсь, пытаюсь оттолкнуть его, скулю и плачу сильнее. Мое горло разрывает от немого крика.
— Ты никогда не была тупой, жена, а сейчас буквально меня поражаешь в негативном ключе, разумеется. Но мне даже нравится твоя строптивость. Уверен, что в постели у нас не будет никаких проблем с таким уж жаром ты проявляешь свои острые черты характера, — шепчет мне в макушку, вдавливается в меня еще сильнее, и вот я уже трясусь как листочек на ветру.
Он отпускает меня, а я резко поднимаюсь и рывком забираюсь к двери. Все заблокировано, мне не выбраться, но я обнимаю себя и жмусь к краю, куда уже и жаться бессмысленно.
Мой муж с неприкрытым наслаждением рассматривает мою дрожащую фигуру, пока мне остается лишь с ужасом осознавать тот факт, что теперь мне придется вести себя иначе, если я вообще хочу выжить.
Машина резко трогается с места, и меня прижимает к стеклу. Холодная поверхность охлаждает кипящую от мыслей голову.
До конца пути меня не трогают, но в моих мыслях ядерный взрыв.
С бешено колотящимся сердцем я сижу на месте ровно, бездумно всматриваясь в проносящиеся мимо здания. То, что водитель моего мужа, явно спешит и нарушает правила — вне всяких сомнений, но также очевидно и другое, что машину моего мужа не остановят ни при каких обстоятельствах.
Мы подъезжаем к зданию СК, и меня вытаскивают из машины почти как может сделать любящий муж со своей любимой женой, а именно: показательно галантно помогают выйти, придерживая за руку, нежно улыбаются, но то, с какой силой рука впивается в мою, и с какой грубостью тянет к себе — ясно показывает реальное положение вещей.
Я в тюрьме.
До кабинета следователя мне не сказали ни слова, а я почти не дышу, судорожно рассматривая антураж.
Спустя пару минут я уже вхожу в кабинет, где пахнет табаком и чем-то сальным, при том при всем, что антураж довольно дорогой. Мебель дубовая, стулья кричаще-помпезные, как для работника правоохранительных органов.
— Владислав Петрович, здравствуйте, а вот и мы, — лучезарно улыбается Кирилл, когда нам навстречу поднимется тучный мужик за пятьдесят с наполовину седой головой, но при этом борода черная. Смотрится максимально странно. Отвратительно.
И в темных глазах нет и намека на совесть. Угловатые черты лица далеки от приятных или хотя бы сносных.
Пренеприятнейший тип в неопрятной мятой одежде.
— Кирилл Эдуардович, дорогой, сколько лет, сколько зим? — он протягивает ему руку, а потом переводит мутный взгляд на меня. Оценивающий, цепкий.
Почему мне кажется, что здесь давно уже все обсудили? И что цепной пес моего мужа точно знает, что сделать для того, чтобы утопить всех нежелательных людей в окружении Верховцева?
— Много-много, дорогой, но вот мы и здесь. Готовы к плотной работе. Прошу любить и жаловать мою красавицу-жену Яну, — рисуется мною, вытягивает руку и водружает меня на воображаемый пьедестал.
— Очень приятно, Яна. Наслышан о вас, и со своей стороны хочу сказать, что все, что о вас говорили, было преуменьшением. Вы невообразимая красавица, я буквально ослеп от вашей сногсшибаемости, — прибавляет лесть ненужными комплиментами, от которых начинает мутить. Я киваю в ответ, но ничего не произношу.
Ни звука.
— У Яны ПТСР, прошу понять и простить. С учетом ситуации, это меньшее из зол, сам понимаешь, — Кирилл меня обнимает, и я отталкиваю его в присутствии чужого человека.
— Что ж, приступим. Я подготовил документы, все как было оговорено. Яна, вам достаточно только прочитать и подписать.
  
Я сажусь на стул, и мне суют ручку с листком. Мелким шрифтом там написаны… мои показания. Достаточно только бегло посмотреть, чтобы понять: я это не подпишу никогда. Ни за что.
Вот только моего согласия может не потребоваться, потому что Верховцева остановить невозможно.
Внутренности вращаются на вертеле, когда я вчитываюсь в написанное.