Наглый. Плохой. Злой (СИ)

Толкаю его от себя и выхожу на негнущихся ногах.
* * *
Я с такой силой тру себя в душевой спортивного зала, что в какой-то момент кажется: кожа непременно слезет.
Но даже это не помогает избавиться от запаха Давыдова.
Я повела себя как последняя сука, однако только так можно спасти ему жизнь. Прижимаюсь лбом к холодному кафелю и пытаюсь прийти в себя. Моя охрана ждёт меня ровно через пятнадцать минут, а надо ещё волосы высушить.
  
Эти все походы нужны мне лишь потому, что я не хочу пойти с ума. Это достаточно просто: свихнуться, когда вокруг тебя один гребанный маразм, сбежать от которого не представляется возможным.
Трясущимися руками собираюсь, сушу волосы и выхожу в помещение, где на меня таращатся как на какую-то… девицу не шибко высоких моральных принципов.
Так оно и есть
Я явно дала повод так думать, чего теперь сокрушаться?
Верно?
Верно…
На улице меня окутывает животным ужасом, пока я подхожу к машине охраны.
Рядом нет никаких намеков на присутствие Давыдова.
И это немного придает сил, потому что какой-то отдаленной частью мозга я думала, что он продолжит все то, что задумал прямо здесь, стоит мне только выйти.
Душа в пятки уходит, пока я бегло рассматриваю окружающую среду.
Нет его. Нет. Меня обдает ледяным потоком.
Арктические льды просто…
Сажусь в машину молча и едем мы молча. Напряжение создаю только я своим елозаньем.
Все пытаюсь оглядеться, как будто продолжаю бояться, что Давыдов последует за мной.
Дура.
Мысленно отвесив себе оплеуху, заставлю тело не двигаться. Все. В одну точку смотри, Яна!! Смотрю, но не вижу. Меня всё ещё потряхивает, только сейчас уже не от пережитого, а от грядущего.
Семейный ужин никто не отменял, а сегодня именно тот день, когда мы с Кириллом ужинаем дома.
Это и хорошо, и плохо одновременно, ведь его срыв может стать объемнее, и тогда никто не остановит цунами.
Когда я вхожу в дом, во мне рождается стойкое ощущение, что я сейчас вырву. Выверну внутренние органы к чертовой матери.
А как вижу Кирилла, меня пронзает молнией, но я делаю абсолютно нейтральный вид. Улыбаюсь. Натянуто и неискренне, но очень стараюсь сделать эту улыбку не мертвой.
Едва ли получится.
— Дорогая, ты сегодня максимально пунктуальна, — подходит ко мне и целует в щеку предательски близко к уголку губ. Это просто ''чмок'', как и десятки чмоков до этого, но меня почти ввергает в паническую атаку.
Он тормозит и методично рассматривает меня, находясь так близко…
— Что за запах, милая?
Контрольный выстрел в голову.
— Это… — я запинаюсь буквально на вдохе, но быстро беру себя в руки. — Новый гель для душа.
Он продолжает смотреть на меня. Не просто смотрит — сверлит. И мне кажется, он вот-вот прочитает меня целиком. Как будто запах — это не просто запах, а улика. Доказательство. Признание.
Меня парализует. С таким темпом я вот-вот задохнусь. На губах всё ещё ощущается поцелуй Давыдова — он въелся, как клей, как яд, как что-то, что уже не отмыть никакими скрабами.
Он знает. Он видит. Господи, он всё знает.
— Хмм, — произносит Кирилл, наклоняя голову, как будто изучает меня под микроскопом. — Необычный запах. Не твой.
Мне становится хуже. На секунду кажется, что я сейчас просто потеряю сознание. Но он отстраняется, и я хватаю воздух, как после долгого погружения под воду.
Я улыбаюсь. На автопилоте. Механически. Как будто это может что-то исправить.
Улыбайся! Делай вид, что всё нормально.
— Решила попробовать что-то новое, — добавляю с якобы лёгкой интонацией. — Устала от лаванды.
Он смотрит на меня ещё пару секунд. Долгих, вечных. Потом кивает и уходит в сторону столовой.
Я остаюсь стоять в прихожей, будто в меня только что всадили пулю. Внутри всё горит и крошится. Сердце гремит о рёбра.
Ты всё провалила, Яна. Или уже давно провалила.
— На стол накроют через десять минут. У меня к тебе серьезный разговор, любимая.
  
ГЛАВА 16
 
Яна
До момента, пока мы садимся за стол, я почти умираю, тысячу раз прощаюсь со своей жизнью.
Кажется, всё вскроется. Он продолжит говорить страшные вещи, бросать угрозы, выговаривать мне всё то, что считает должным. Он умеет: медленно, хладнокровно, без единого повышения голоса — опустить до уровня грязи, вывернуть меня наизнанку и при этом даже не дотронуться.
И я знаю: когда дом опустеет, и не останется свидетелей, он продолжит. Он продолжит делать то, к чему так привык.
Я сажусь напротив. Стол накрыт идеально. Всё на своих местах — белоснежная скатерть, блеск стекла, золотая окантовка фарфора.
Идеальная картина идеального дома.
И только я в этом доме — неидеальна до тошноты.
Кирилл разливает вино, делает это безупречно, как всегда. Улыбается. Говорит ровным, чуть снисходительным тоном, как будто я его домашний проект.
— Я уезжаю в столицу. Завтра утром. Бизнес-встреча, важная. Меня не будет несколько дней.
Я не отвечаю сразу. Просто киваю. Потому что в горле застревает ком. Он ещё не закончил. Конечно, нет.
— Взять тебя с собой не могу, милая. Но здесь за тобой присмотрит Михаил. — Он делает глоток вина и, даже не глядя на меня, добавляет: — Веди себя хорошо.
Я холодею. Внутри поднимается настоящая волна ужаса. Мелкая дрожь начинается где-то в спине и проходит по всему телу.
Михаил.
Чёртов Михаил.
Я киваю снова. Молча. На автомате поднимаю вилку. Еда теряет вкус. Точнее — его и не было. Всё, что попадает в рот, напоминает бумагу. Безвкусную, сухую, ненавистную.
Но я ем. Потому что надо. Потому что идеальная жена должна есть с мужем, должна улыбаться, поддерживать светскую беседу, вести себя, будто всё в порядке.
Играй, Яна. Играй.
— Кстати, — говорит он спустя пару минут, будто бы между делом. — Я продлил твой абонемент в СПА.
Он смотрит на меня, слегка наклоняя голову, с тем самым взглядом, от которого у меня стынет кровь.
— Тот, старый, закончился, верно?
Он улыбается, а я киваю как китайский болванчик.
— Мне нравится твоя расслабленность после бабских процедур. Радуй меня, мед мой.
Я сглатываю в животном ужасе.
Мне хочется вывернуть всю эту безвкусную еду обратно на стол, на скатерть, на его холодную, лощёную руку.
Он знает. Он чувствует. Он играет со мной — как кошка с мышью.
И эта улыбка… слишком теплая. Слишком гладкая, чтобы быть настоящей.
— Спасибо, — говорю. Голос звучит тихо, но уверенно. Я слышу себя — и не узнаю.
— Я обязательно схожу.
Он смеётся. Низко, с каким-то особенным оттенком, и продолжает есть.
Я снова беру вилку.
До конца ужина я не умру. Я не сломаюсь и отыграю эту роль. А потом… потом как-нибудь выживу.
Когда ужин заканчивается, я всё ещё я, и я жива и невредима, насколько это возможно. И это, наверное, самое главное.
Я встаю из-за стола на чуть подогнувшихся ногах, но не подаю виду. Улыбаюсь, благодарю за ужин.
Как будто здесь хоть что-то настоящее.
Поднимаюсь наверх, не оглядываясь. Не спрашиваю, идёт ли он следом. Не хочу знать. Лучше жить в иллюзии, хотя бы несколько минут.
Ванная, тёплая вода, звуки капель — всё это помогает. Я стираю остатки ужина с лица, остатки вечернего ужаса с глаз, и долго смотрю в зеркало.
Передо мной — я.
Целая. Без новых следов на коже.
Это уже победа.
Потом — спальня. Я ложусь в постель, укрываюсь с головой, как в детстве, будто одеяло может защитить меня от всего на свете. И медленно отпускаю напряжение. Мышцы перестают дрожать, сердце бьётся чуть ровнее.
Он не заходит.
И это, как ни странно, утешает.
  
Я лежу, смотрю в темноту и ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время засыпаю не от усталости, а потому что мне позволено. Конечно, мысль о Михаиле никуда не исчезает. Она колет изнутри, как заноза: липкая, тревожная, злая. Но, по крайней мере, некоторые время в отсутствии мужа не будет боли. Его “любовь” не будет оседать у меня на лице синяками.