Наглый. Плохой. Злой (СИ)

И я засыпаю. Почти спокойно. Почти в безопасности.
* * *
Михаил — это своего рода гильотина, которая приговаривается мне всякий раз, когда муж начинает что-то подозревать. Он по-всякому проявляет ко мне недоверие, но Михаил — высшая степень.
Этот ублюдок бывший надзиратель в тюрьме, и от него невозможно скрыть практически ничего. Как он попал на верную службу к моему мужу, я не знаю, но есть подозрения, что исключительно через незаконные схемы и уголовные преступления.
  
У нас с ним обоюдная неприязнь. И если что… Михаилу позволено чуточку больше, чем кому бы то ни было из обслуживающего персонала. Вот почему на утро следующего дня, когда Кирилл уезжает, я решаю никуда не идти. От греха подальше. Просто чтобы не получилось проблем. Ещё ни одна поездка с ним не проходила легко и непринужденно.
Но самое страшное. Этот убьюдок периодически может проверять мой телефон. Это ему позволено ещё и потому, что он первым намекнул Кириллу на мою неверность. Так что с утра я успеваю почистить просто все!
Единственный раз, когда официант смел оставить мне номер телефона вместе с чеком об оплате через терминал, стал первым Разом, когда Кирилл разозлился достаточно сильно, чтобы сломать мне пальцы левой руки.
Случайно.
Позже он валялся в ногах и со слезами на глазах умолял простить его, как если бы у меня был выбор не делать этого.
Видимость выбора зачастую заставляет чувствовать себя на краю пропасти.
— Яна Олеговна, выезд через десять минут, — рапортует он, пока я домашней одежде почти спокойно и почти непринужденно пью кофе.
Ни за что на свете. Смотрю на его исполинскую фигуру и мутный взгляд исподлобья, и сразу охота потерять сознание. Он разворачивается и стоит сейчас вполоборота. По лицу скользит судорога неясной эмоции, которая тут же скрывается за непроницаемой мордой-кирпичом.
— У меня есть ваше расписание. И мы пойдем по всем пунктам. Готовность десять минут, как и сказал ранее, — целит злобно, а затем переводит все внимание на стенку.
— Наверное, вы все же не можете заставить меня.
— Почему же это? Ваш муж выдал мне полный доступ, и в том числе, паковатьв вас в машину, когда это необходимо, — скалится и складывает руки в замок перед собой.
Меня как будто помоями облили. То есть, он меня запихнет в машину? Паника сжимает горло, потому что я чертовски боюсь только одного.
Давыдов может прийти туда, где буду я, и создать нам так много проблем, что не огребем вовсе никогда.
— Ясно, — коротко бросаю и редко встаю из-за стола. Кофе остаётся недопитым, и в тайне я хочу верить лишь в то, что Леша не сделает глупость. Не сделает.
Ох, как же я ошибалась в своих надеждах.
Первая остановка СПА. Спа, куда я ходу на регулярной основе уже год, и это бессменный пункт в моем недельном расписании.
Только в этот раз мой инквизитор проверяет все очень досконально. Входит со мной в здание, в сам салон, внимательно рассматривает всех девушек вокруг, уточняет, сколько ему придется ждать меня, и только после… садится прямо в зале ожидания, где мужья устало пялятся в экраны смартфонов в ожидании своих девушек или жен.
Я облегченно выдыхаю сначала, потому что Давыдова не видать, вхожу в знакомый кабинет и раздеваюсь так, как нужно для массажа. Сначала он, а затем… обёртывания.
Дверь хлопает, и на мои плечи ложатся слишком знакомые руки.
Мужские руки.
  
ГЛАВА 17
 
Яна
Я бы вполне могла умереть от шока сейчас. Но вместо этого я так резко разворачиваясь, что у меня что-то хрустит в шее.
Леша стоит прямо напротив и пронзает меня диким взглядом, от которого волоски на теле встают дыбом. Я отчётливо понимаю, что все это — самоубийство в чистом виде, но даже разозлиться в моменте не могу, ведь меня парализует от ужаса.
В любой гребанный момент в этот кабинет может войти Михаил, и тогда все станет слишком очевидно. Притягиваю руку к шее и растираю ее, словно пытаюсь таким образом освободить ее от оков для полноценного дыхания.
Бред! Самый большой бред в моей жизни!!
Давыдов делает шаг ко мне, впритык упираясь в моё дрожащие тело, и я почти беззвучно шепчу обветренными и искусанными ранее губами:
— Ты что творишь? С ума сошел. Я с охраной, там все очень серьезно. Не делай так больше!
Только голос свой я не узнаю, он будто бы очень далёкий, словно чужой.
Давыдов обхватывает мое бледнеющее с каждой секундой лицо и мягко поглаживает, улыбаясь дико, по-звериному одержимо, словно это все, что ну сейчас важно, что имеет смысл. Он совсем не соображает, что творит!!!
Паника ударяет мне в солнечное сплетение, и я точно вот-вот упаду в обморок. И пусть лучше так, и пусть так… Цепляюсь руками в мужские ладони и пытаюсь их от себя отодрать.
У меня ожоги на коже от прикосновения и мурашки вспышками рождаются, до боли в тело удивляясь. Это что-то на запредельном. Глаза в глаза смотрим, и если в моих страх, то в его ад.
И железная уверенность в собственных решениях. Это ещё хуже, чем отчаянная храбрость, потому что он пойдет до конца.
Меня бьёт дрожь, болит внутри все до агонии.
— Я хотел тебя увидеть, увидел. Хотел потрогать. Трогаю. Никто не зайдет, ничего не бойся, я рядом, — он шепчет мне в губы, а затем целует их, жаля, кусая, вторгаясь в мой рот языком, вырывая из меня тихий стон. Он беззвучный, но как будто бы такой, какой я не издавала никогда.
— Хотел поцеловать, поцеловал, — отрывается на миг и улыбается как Джокер.
Вместе с упоительным наслаждением меня накрывает очередной волной ужасаа от происходящего. Я в страхе смотрю на закрытую дверь, на Давыдов, на собственные руки, которые сдали его до побелеаших костяшек.
Смотрю куда угодно, но не правде в глаза.
Я с трудом отстраняюсь, чувствуя, как в груди сжимаются невидимые цепи. Мои руки дрожат, но я стараюсь собраться, чтобы не выдать свой страх.
Лёша стоит напротив, не отводя взгляда. Его глаза полны странной решимости, и это пугает.
— Ты с ума сошел… — срывается с моих губ, и я сама пугаюсь собственного голоса, который звучит настолько чуждо. — Это нельзя продолжать. Ты не понимаешь, что ты творишь? Ты смерти не боишься? Он убьет и глазом не моргает. Мне как ещё сказать тебе, чтобы ты не дышал даже в мою сторону?!
Я делаю шаг назад, пытаясь держаться уверенно, но внутри всё рушится. Этот момент, этот взгляд… Всё это слишком опасно. Понимаю, что в нем играют гормоны, а завтра они стихнут, и останется только факт измены. Моей с ним.
Тогда не жить не только мне.
Лёша не двигается. Его взгляд всё такой же пронзительный, он делает шаг ко мне и протягивает руку. Я отстраняюсь, не давая ему прикоснуться. Не могу позволить себе поддаться этим эмоциям. Не в этом моменте, не здесь.
— Ты понимаешь, что это конец? — пытаюсь снова “встать на ноги”, вернуть контроль. — Это всё не может продолжаться. Это невозможно, Лёша!
Он не отводит взгляд и всё больше становится похож на того, кто уже сделал выбор. Лёша делает шаг вперёд, и его лицо всё более решительное.
— Ты думаешь, я не знаю, что это опасно? — его голос глубокий, и я слышу в нём оттенок боли. — Но это уже не остановить. Это не просто… это всё, что есть. Мы оба сгорим, если остановимся. Ты чувствуешь это, Яна? Мы не можем просто забыть.
Я смотрю в его глаза и понимаю, что он прав. Это не просто игра, не просто каприз. Мы уже перешли ту грань, где всё или ничего. И хотя мой разум кричит, что это ошибка, моё сердце ощущает странную привязанность, которая не даёт мне силы отстраниться.
  
Но я отрицательно машу головой.
Так уже однажды было…
Я поверила в лучшее, и сломалась по итогу.
— Ты не можешь так со мной поступать, Лёша. Это несправедливо, — говорю я, хотя сам мой голос дрожит. — Мы оба не выйдем из этого целыми.
Он подходит ближе, и его взгляд становится мягче, но решимость в нём остаётся.
— Ты не понимаешь. Мы не можем просто уйти друг от друга. Это больше, чем ты думаешь.