Шумеры зовут домой

Валя делает шаг вперёд и наступает на камень, вскрикивает, взмахивает руками, хватает ими воздух и падает.
Паша хватает его за воротник и вытягивает назад. Они падают на каменный пол: испуганные, мгновенно взмокшие, с тяжёлым дыханием.
– Не делай так больше никогда! – кричит Паша, и эхо его слов с грохотом разлетается по пещере. – Зачем ты сюда полез?! Я же за тебя боюсь!
  
– Тогда почему тебя там не было?
Паша обернулся и понял, что рядом с ним никого нет.
Зато есть кровь.
Очень много крови.
***
Валя проснулся рывком, потому что рядом кто-то кричал. Тело одеревенело и сходило с ума, но первое, о чём он подумал: сердце бьётся. Как же здорово.
И только потом понял, что, наверное, это кричал он сам.
Тогда почему ему казалось, что кто-то его звал?
Валя трясущимися ладонями ощупал ноги. Они не слушались, так что сгибать их пришлось вручную, но он подобрал их под себя и попытался успокоить дыхание.
Он же дышал. Это главное.
У него было отчётливое ощущение, что только что он куда-то падал. Ему это снилось, но сон был таким… реальным.
И там точно был Паша.
Валя вытер лицо ладонью, но забыл, что она была в пыли и крови: подсохшая корка царапнула по щеке, а от землистого запаха он поперхнулся. Рядом горел его маленький костёр. Валя надеялся, что однажды разводить их станет проще – или что он выберется до того, как придётся это повторить.
А на небе – ни единой звезды.
Валя уронил голову на лапник. Паша. Не было ничего необычного в его присутствии у Вали в голове – они дружили с семи лет, ещё бы. Но почему… сейчас?
– Потому что ты связан с последним человеком, с которым разговаривал.
Валя снова подскочил, инстинктивно пытаясь нашарить рядом с собой что-то тяжёлое. Рука мазнула по пыли и ничего не нашла – палка осталась торчать в земле, а все найденные камни он вкопал вокруг костра, чтобы оградить огонь. Не успел он придумать, чем ещё можно обороняться, как в темноте блеснули знакомые жёлтые глаза.
Бирду вошёл в круг света, сел у огня и завороженно в него уставился.
– Надо же. Здравствуй, Ишатум, доброе пламя. Давно не виделись.
Валя боялся даже дышать. Казалось, Бирду его совсем не замечал. Он поднёс когтистую руку к костру и медленно погрузил в огонь пальцы. Валя резко втянул носом воздух, но ничего не произошло: пламя облизало Бирду руку, и он улыбнулся уголками губ.
– Почему ты роешь землю? – наконец спросил Бирду.
– Не знаю, – ответил Валя. – А нельзя?
Даже если нельзя – а кто ему запретит? Он уже умер – вроде как. Чем ещё его могут напугать?
Ладно, много чем. Но лучше об этом не думать.
Бирду погладил пламя по языкам и сверкнул на Валю глазами. Они были золотыми, как янтарь на просвет, и такими кошачьими. С острым вертикальным зрачком.
Он смотрел Вале прямо в душу.
– Ты был книжным ребёнком, да? Забавно. Я помню время, когда книги ещё не придумали.
Валя не знал, на что разозлился: на пренебрежительное «был», как будто сдвигающее его в сторону, на обочину жизни, или на уже второе по счёту наглое вторжение в его голову. В его мысли. В самое сокровенное и своё, что у него есть.
А ещё он играл с его огнём.
Валя моментально вскипел. Ладони закололо в каждой из крошечных ран. Захотелось броситься на Бирду, повалить его на землю и бить, пока у него не отвалятся рога.
Бирду склонил голову вбок и улыбнулся.
– Откуда столько жестокости, мальчик? Ты злился, когда умер?
И вся Валина ярость вдруг исчезла с тихим пшиком, как будто кто-то вынул затычку из раковины. Секунда – и ничего больше нет. Всё куда-то ушло. Вниз, вниз, вниз.
В землю.
– Я… не жестокий человек, – сказал Валя. Разжать кулаки оказалось сложнее, чем он думал. Он опустил на них глаза, но они не слушались, пока он не приложил к этому усилие.
– Я знаю, – сказал Бирду. – Вот и удивляюсь.
Но он не выглядел удивлённым. Это и на злорадство не было похоже, только на спокойное любопытство: так учёные смотрят на свои эксперименты, которые вдруг отказываются развиваться в заданной им траектории. Зная, что в любой момент могут прекратить исследование, они продолжают наблюдать, потому что это их интригует. Забавляет. Радует – интересно же, что получится. Ведь всегда интересно смотреть за тем, куда придёт твоё детище, понимая, что ты одной рукой можешь стереть его с лица земли.
Валя вдруг понял, что так и не знает, кто Бирду такой.
– Я становлюсь злее, потому что злился во время смерти? – спросил он.
Ему вспомнилось, как днём он смеялся над своей окровавленной рукой, с каким садистким удовольствием смотрел на бурлящую землю. В этом был не только триумф, но и ярость. Такая жгучая, что от неё было больно. Валя поёжился.
Всю свою сознательную жизнь он старался не быть злым. Он уходил от конфликтов, улыбался, когда на него нападали, и вместе со всеми смеялся над собой, даже когда его били. Он помнил, как всё надеялся, что они услышат это и перестанут, и они перестали однажды. Правда, тогда он больше не улыбался, и вообще дело было не в Вале.
Это была стратегия: любой ценой быть хорошим. Быть милашкой. Идти на компромисс. Нравиться максимальному количеству людей, чтобы точно не нажить себе врагов. Злость и раздражение обычно сметались подальше, и он не оглядывался на груду их ошмётков у себя за спиной. Только так он мог быть уверен, что с ним правда хотят общаться.
Потому что Валя Куров – хороший человек.
– Может быть, – сказал Бирду. – Пока нельзя точно сказать. Некоторые души после смерти черствеют.
– Я не хочу черстветь, – сказал Валя.
И душой быть ему тоже не хотелось. В таком контексте от этого слова пахло холодным расчётом, как от единицы измерения, вроде поголовья скота. Почти как «1 шт.» в товарном ценнике.
Но разве его появление – это что-то незначительное? Если это так, то где остальные души?
Бирду пожал плечами.
– Зависит от тебя. Я не знаю, как долго ты продержишься. Сюда не дотягивается Луна. Здесь другое время. Так зачем ты роешь землю?
– Скажу, если ты меня отсюда выпустишь, – сказал Валя. Он не сразу заметил, как перешёл на «ты», и понадеялся, что это только лишний раз покажет, что его не так просто запугать.
Но Бирду рассмеялся, а Валин желудок ухнул куда-то вниз, как на качелях.
– А ты дерзкий, мальчик. Мне нравится. Но отпустить я тебя не могу, прости. Боюсь, ты хочешь, чтобы я перевернул горы и опустил небеса на землю. Сам понимаешь.
– Тогда я не буду ничего рассказывать, – сказал Валя.
И улыбнулся.
Его лицо должно было до сих пор быть измазано грязью и кровью. Он представил себя со стороны: люди не захотели бы встретить такого на тёмной улице – примерно так, как сейчас его встретил Бирду. Что-то в этом было.
Он не чувствовал себя собой.
– Как хочешь, – сказал Бирду. – Но я бы предположил, что ты ищешь ответы не в той культуре. Не могу сказать, что это неправильное направление, но… да нет, погоди-ка, могу! Это неправильное направление! Ты как будто читаешь перевод перевода перевода, когда вполне способен заглянуть в оригинал. А ты ведь способен, правда? Ты же был книжным ребёнком, да, золотце?
Валя прикусил язык. Он заигрался, заигрался в крутого парня, и… почему Бирду звучит так знакомо?
Ты ведь способен, да? Заглянуть в оригинал?
И в Валю словно ударила молния.
– Подождите! – он подскочил на месте. – Бирду – это же как Нергал?
Обращение на «ты»? К чёрту. Глаза Бирду сверкнули жёлтым золотом, но Валя уже не успел бы остановиться.
– Шумерский бог смерти?
  
6. Каждый день 
Бирду не ошибся: Валя был книжным ребёнком.
Он научился читать в четыре года и с тех пор делал это всё время. Папа не успевал за его темпом: он приносил ему то, что находил на распродажах, но Валя глотал книги задолго до того, как он попадал на них снова. Потом случился юбилей Сафина – и университетская кафедра, на которой он работал в Екатеринбурге, подарила его музею часть уже описанных предметов быта периода III династии Ура. Музей напечатал небольшой тираж книжек-брошюр, чтобы бесплатно раздать посетителям, а Валин папа подрабатывал там грузчиком.