Шумеры зовут домой

Паша досадливо поморщился. Он сам развёл спор у себя в голове, сам разозлился и сам же не смог его выиграть – потому что убеждать некого. От беспомощности хотелось драться. Или реветь. Или и то, и другое.
Валя будет чувствовать себя виноватым, потому что заставил всех переживать и шататься по пещерам круглыми сутками. Но это будет неправильно. Ему не за что себя винить.
Зато Паше есть.
  
– Мы его найдём, – ещё раз пообещал Шура. – А тебе надо поспать.
– Я уже выспался, – соврал Паша.
Шура цокнул языком, хлопнул себя по коленям и встал.
– А я – нет, – сказал он. – Пойду к себе.
Паша быстро кивнул, поднялся, чтобы его проводить, и даже запоздало сообразил предложить ему остаться здесь, чтобы не тратить время на дорогу, но Шура только фыркнул с привычными искрами смеха в усталых глазах. Он уже обулся и даже открыл дверь, когда вдруг сказал:
– Ты спрашивал, почему мы его ещё не нашли.
Паша весь обратился вслух. Казалось, от того, что Шура сейчас скажет, зависела судьба всего мира.
– Потому что наша собака не сработала.
– Это какая-то метафора? – не понял Паша.
– Нет, это буквально, – Шура покачал головой. – Она за весь день так и не взяла его след.
***
Валя воткнул палку в землю и вытер пот со лба.
Чёрт знает, сколько он уже этим занимался и зачем, но Валя решил довериться интуиции. Едва слышный внутренний голос нашептал ему прямо изнутри уха, что выход из царства мёртвых как-то связан с рытьём ям. Что ж. Ладно.
Нужно же с чего-то начинать.
Вале смутно казалось, что это имеет отношение к «Одиссее», но точнее сказать он не мог: читал давно, не перечитывал ни разу. Но там это точно сработало. Вот такая связь.
Так что он мысленно начертил прямоугольник в нескольких шагах от своего лапника и кострища, нашёл палку покрепче и начал копать. Не лопата, но сгодится же на какое-то время, правда?
Неправда. Чёртовы мёртвые сосны.
Земля была не просто сухой – в ней как будто вообще никогда не было воды. Зато были камни – в каком-то невообразимом количестве. Наверное, это особенность местного ландшафта. Очень неприятная, но что делать.
Валя взрыхлил почти треть намеченной земли, когда палка сломалась под его весом. Он зашипел от боли – потому что не рассчитал и со всей силы проехался по месту слома ладонью. Острые щепки безо всякой жалости вспороли кожу.
Кровь. Чёртовы мёртвые сосны.
Но тут он почувствовал боль. Всё ещё отголоском, а не настоящую, как будто воспоминание о падении с велосипеда: вспомнишь и поморщишься. Но она была. И Валя улыбнулся. Почувствовал себя сумасшедшим, но прекратить не смог.
Однажды в детстве они с Пашей наперегонки побежали до киоска со жвачками. Было весело и свободно. Паша крикнул: «Кто последний – тот лох!» А Валя наступил на шнурок, упал и разбил нос об асфальт. Паша не заметил, что его нет. Он добежал – первым, естественно, – победно вскинул руки в воздух и только потом понял, что всё ещё у киоска один.
Валя тихо всхлипывал, собирая кровь из носа в кулак. Паша быстро вернулся и помог ему подняться, а тот разревелся прямо посреди улицы.
– Ну ты чего? – спросил Паша, неловко хлопая его по спине.
– Я ло-о-ох… – прохныкал Валя.
Паша завис ненадолго, а потом рассмеялся.
– Да не лох ты, – сказал он. – Конкурс отменяется. Больно?
– Да… – Валя шмыгнул носом и поморщился: это он зря.
– Значит, ты ещё живой, – констатировал Паша.
Он, наверное, ждал, что Валя посмеётся, но тот только уставился на него не моргая. Тогда он услышал эту фразу впервые, но запомнил на всю жизнь. Если больно – значит, ещё есть чему болеть. Ему в тот день показалось, что это гениально. Он успокоился, и они всё-таки купили себе по жвачке.
Может, это и неправда. Говорят же ещё: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Он теперь знал, что это не так.
И всё-таки ему было больно. А что может быть живее?
В горле запузырился смех. С каким-то мазохистским удовольствием Валя сжал ладонь, чтобы выдавить побольше крови. Пусть течёт.
Капля упала в пыль, и она задымилась. Валя замер, а потом встряхнул кистью. Земля зашипела и начала проседать в местах, которых коснулись кровавые брызги. Валя запустил в неё руку, и она прошла без проблем. Почва сдулась в порошок, как мыльная пена.
Валя выдохнул смешок, потом ещё один – и расхохотался.
У Гомера это тоже было: кровавая жертва. А он и забыл, как всё было просто. Камни превращались в труху, кровь разъедала землю, как кислота. Дым клубился перед его лицом, забивался в ноздри, в лёгкие, под веки. Почему-то он пах кофе, гранатами и немного клубничным вареньем.
Смех перетекал в истерику, но кого ему тут стесняться? Пусть Бирду смотрит, если хочет, – ему всё равно. Сотрясаясь всем телом, Валя безотчётно вытер рукой лицо – и кожа окрасилась кровавой грязью. У него шла кровь, у него было сердце, и ему удалось размягчить эту чёртову проклятую землю.
А значит, хоть на что-то он был способен.
***
Несмотря на обещание Шуры, что скоро Валю найдут, потому что новую собаку вот-вот должны привезти из Челябинска, на следующий день ничего не случилось.
Праздники закончились, но школа отменила занятия. Пашина личка до сих пор разрывалась от сообщений. В какой-то момент он не выдержал и удалил почти все мессенджеры. Прошёл слух о том, что новая собака не только никак не помогла поисковой группе, но и провела двадцать минут, отчаянно лая во всех направлениях.
Уведомления предлагали ему посты с новостями каждые несколько минут. Катя с утра спросила, как он себя чувствует. На её сообщение Паша поставил дурацкую реакцию и выключил телефон.
Вчерашнее суетливо-любопытное настроение города сменилось на мрачное и тревожное, как воздух перед грозой.
Днём Паша снова поехал к музею. По сравнению со вчерашним, меньше стало и зевак, и журналистов. Он задумался, можно ли зевакой считать его самого.
Бабушки не было. Паша понимал, что она, скорее всего, пишет статью, но ему почему-то хотелось её увидеть. Он побродил вдоль ограждения, вернулся домой, прожил день в ускоренной съёмке, а на закате снова отключился на стуле.
Ему приснилось, что ничего не было, и экскурсия ещё идёт. Им всем так скучно, что глаза слипаются сами собой. Они вроде шевелятся, а вроде и нет. Экскурсовод открывает рот и закрывает, но не издаёт ни звука. Оглушительная тишина и неподвижность.
И тут – жизнь.
Валя выныривает из толпы и идёт в сторону соседнего зала. Он слегка пружинит на носках, здоров и доволен. Он улыбается. А потом замечает, что Паша на него смотрит, подмигивает и показывает язык.
А Паша срывается с места.
– Ты чего? – удивляется Валя. У него ямочка на одной щеке.
– Давай вместе, – выдыхает Паша. – Пожалуйста.
Валя смеётся, смеётся, смеётся…
А я тут одно место заметил… Хотел там немного полазить. Пойдёшь со мной?
А если не туда? Давай куда-нибудь ещё?
А куда?
Куда-нибудь. Подальше отсюда. Давай пойдём домой?
Валя больше не смеётся.
Но это не мой дом.
Почему?
Голова гудит, всё вокруг плывёт. Валя дёргает его за рукав.
Я очень хочу туда попасть.
Пожалуйста. Валь… Валь, не надо.
Ну Паш.
Если он туда попадёт, всё рухнет. Небо расколется и кусками упадёт на землю. Будет ураган или землетрясение. Будет очень плохо. И очень холодно.
– Паш?
Валя не отступит: что-то тянет его туда. Тонкая золотая нить.
Вспышка жёлтого.
  
– Пора.
Но это не Валин голос. Паша перехватывает его руку за запястье:
– Ладно, но я с тобой.
И Валя ведёт его вглубь музея. Через коридоры, от которых начинает тянуть льдом. Через толпу застывших в смоле посетителей.
К пещерам.
Вот она – щель. Она светится. Она сияет. Но её свет, как и Валино внимание, словно чёрной дырой затягивает в бездну.