Шумеры зовут домой

Если Бирду ему не врал, Валя и правда может не вырасти.
Он отогнал от себя эти мысли. Где его оптимизм?
Костёр догорал, приятно грея ему щёку. Валя сжал и разжал ладони: он понимал, что их всё ещё должно саднить, но нет. Как будто эхо боли долетало до него с опозданием, а в полёте размывалось и теряло желание иметь с ним дело.
А Вале хотелось её чувствовать. Так ярко, чтобы до пятен на внутренней стороне век. Чтобы дышать полной грудью и давиться яблоками, чтобы промокнуть под дождём, а дома переодеваться у батареи и кутаться в колючее полотенце, чтобы порез бумагой мешал жить целую неделю, а разбитые колени – месяц. И чтобы каждый раз чувствовать, чувствовать, чувствовать всем своим существом: это – настоящее.
  
Валя поднял руку и положил её себе на грудь. Сердце бьётся.
У него было время всё обдумать. Сколько именно, он так и не понял – оно ощущалось как-то странно. Но он был умным мальчиком.
Не бывает лесов без ветра. Особенно на Урале.
Валя зажмурился. Ни единого звука, кроме едва слышного треска костра. С тем же успехом он мог сейчас быть у Паши на заднем дворе, где у его мамы лежали камни.
Но ничего не изменилось. Лес, лес и лес.
Добро пожаловать в царство мёртвых.
В большей части мировых мифологий есть жизнь после смерти. Египтяне считали её основной, а земную – только предисловием. Скандинавы мечтали о смерти в бою, чтобы обеспечить себе место в Вальхалле. Им казалось, что там будет классно, если очень постараться.
А шумеры не хотели умирать. И древние греки. И многие, многие другие.
Побег от смерти – что может быть поэтичнее?
Валя медленно выдохнул. Грудная клетка опустилась под его ладонью.
Бирду сказал, что он попал сюда во плоти. Одиссей тоже живым приплыл в Аид. А потом вернулся оттуда и продолжил жить. И Орфей – без жены, зато с бьющимся сердцем.
И богиня Иштар.
У Вали билось сердце – даже здесь, даже сейчас, даже когда всё остальное в этом лесу казалось безжизненным и пустым. Съеденным термитами.
Он может не быть изобретательным, как Одиссей, талантливым, как Орфей или самой жизнью в виде человека, как Иштар. Но у него есть преимущество: он знает, что были прецеденты.
Ему нужно вернуться. И плевать, если ткань мироздания на это не рассчитана.
Он прорежет её острым камнем и зашьёт с другой стороны.
5. Перевод перевода перевода 
Паша пропустил момент, когда Катя ушла: он спал. Прямо на столе. Вот только что слушал краем уха её негромкое размышление о школьной политике общения с журналистами и уже привычно пялился на телефон в ожидании звонка, как вдруг – очнулся один, с пледом на плечах.
Его разбудил стук дверь. Паша слез со стула, размял затёкшие конечности и пошёл открывать.
– Кто там? – на автомате спросил он.
– Ваша мама пришла, молочка принесла…
Паша отпер замок ещё до того, как фраза закончилась.
Перед ним стоял Шура – и один только звук его голоса уже снёс гору с Пашиных плеч. Если он ещё шутит, значит, пока что всё хорошо.
Или не всё, но хотя бы что-то.
– Привет, Цапля, – сказал он.
И только тогда Паша заметил его измученный вид.
Поисковая группа.
– Проходи, – сказал Паша и пропустил его вперёд.
Шура всегда носил одежду в кучу слоёв, даже когда на улице было тепло, как вчера утром. Теперь, с похолоданием, которое всё никак не хотело проходить, его наряд наконец-то оказался уместным. Почти.
Хотя не то чтобы Шуру когда-то волновала уместность. Он скорее ждал, что подстраиваться будут под него, чем наоборот. И, кажется, несмотря на яркие шмотки из азиатских магазинов, в Подгорске его особо не били.
– Есть торт, – сказал Паша. – Будешь?
– Да нет, я ненадолго, – ответил Шура и постучал его по спине. – Спасибо, спасибо, большое спасибо.
Паша осмотрелся и беспомощно развёл руками.
– Кофе, чай?
– Пакетированный?
– Да.
Шура махнул рукой.
– Лучше воду.
И так тяжело опустился на стул, что Паша подумал: подняться он не сможет. Как будто сверху на него давила вся усталость мира.
Паша метнулся за водой и уронил чашку в раковину, пока тянулся к фильтру. Грохот, наполнивший кухню, заставил их обоих подскочить. Назад он вернулся красный до ушей.
А Шура впервые на его памяти молчал.
– Сумасшествие, – сказал он после долгой паузы.
Паша дождался, пока он попьёт. Он и сам не заметил, как начал трясти ногой под столом.
– Расскажи мне всё. Пожалуйста.
Шура вздохнул.
– Ну, я для этого и пришёл. Ладно. Всё не так плохо, как кажется. Там было двадцать человек волонтёров за три захода. Это много. Мы его найдём.
Паша проглотил слова о несуществующих картах и шестидесяти километрах запутанных тоннелей. Не говоря уже об экспедиции. Шура помассировал переносицу.
– Мы там все скреплены между собой верёвками на карабинах, так что не потеряемся. И я минимум трижды видел, как со сталактита капает вода, а это уже большой плюс, согласись.
Шура точно знал, на что нужно обращать его внимание. Паша немного успокоился. Неужели его настолько просто прочитать?
Хотя кого он пытается обмануть.
– С нами даже ходит собака! – продолжил Шура. Он поелозил на стуле, словно сбрасывая с плеч громоздкую шубу, и в чём-то неуловимо человеческом наконец стал похож на себя. – Огромная такая овчарка, её специально тренировали искать пропавших в горах…
Пашино сердце воспряло вместе с уверенностью в Шурином голосе, но тут же опомнилось и осело назад.
– Если всё так прекрасно, почему его ещё не нашли? – спросил он.
Куча специалистов и волонтёров, источники света и звука, собака-искатель… И один мальчик со скорее всего раненной ногой, которого они не могут найти больше суток.
– Он же не мог далеко уйти?
Шура поджал губы, и Паша подумал: чёрт, только не плачь. Если ты заплачешь, значит, на самом деле надежды нет.
Но ведь он ещё жив.
– Я не знаю, – сказал Шура. – Честно. Прости. Я не знаю.
А раньше Паше иногда казалось, что Шура знает всё.
Он дотронулся до экрана телефона: пропущенных нет. Почему-то горло и грудь сковало слепой, отчаянной паникой.
– Вы же его ещё не нашли? – спросил он.
Шура нахмурился.
– Нет, я же так и…
– Но если бы нашли, ты бы рассказал? – настаивал Паша.
– Блин, конечно! – Шура помотал головой. – Нет, у тебя паранойя. Я, конечно, не сахар, но всё-таки не настолько садист.
Паша вздохнул и откинулся на спинку стула. Невыносимо болела спина.
– И выглядишь ты ужасно, – добавил Шура. – Собираешься в таком виде Валю встречать, когда он вернётся?
Он знал, что Шура сказал это, чтобы его подбодрить. Каким бы потрёпанным, неряшливым и помятым ни был его внешний вид, они оба понимали: Валя будет выглядеть хуже.
Паша представил, что будет, если его действительно найдут.
Когда. Когда, а не если.
– Ага, – невесело ответил он. Хотел придумать шутку, но смешно не выходило.
Его вытащат из пещеры на носилках, пристегнув ремнями по всему телу. Скорая уже будет ждать – она дежурит там весь день. Он будет обезвоженным, обессиленным, искусанным слепыми пещерными животными. И Валя – если он останется в сознании, а не отключится, как только увидит спасателей, потому что схлынет адреналиновый всплеск, – будет плакать. Без слёз, потому что в организме не будет лишней воды. Не потому что он нытик, конечно. Он не такой.
Валя, который однажды пришёл в школу с растянутой лодыжкой и никому об этом не рассказал – чтобы не волновались. Которого пришлось силой отправлять в медпункт. Который никогда не просил ни у кого списать домашку.
  
Который ненавидит быть «неудобным».
Но если то, что тебя ищут двадцать человек, а ждут ещё хрен знает сколько – это признак того, что ты неудобный, а не безумно значимый, то Паша не десятиклассник, а космонавт.
– Ты покраснел, – сказал Шура. – Надеюсь, у тебя не инсульт, а то первую помощь я хреново оказываю.