Охота на домового (СИ)

— Берите эту падаль, ребята, — почти ласково сказал им Фёдор Иоаннович. — И возвращаемся, светлейший.
Я оглянулся: в дверях стоял светлейший князь Воронцов, он кивнул мне. Мы были представлены, но пока не более того.
— Песчаному замку — моё удовольствие, — прогрохотал гросс уже от дверей. — И премии, само собой. Молодцы, быстро и чётко сработали. Бывайте.
И ушёл.
— Как хорошо, что это всё уже кончилось, — мечтательно протянул Макс.
  
— Не хочу вас расстраивать, князь, но, боюсь, всё только ещё начинается, — бесстрастно ответил ему Дубровский.
— Владимир Андреевич прав, — обычным своим голосом произнесла Серебряная. — У нас Бог весть сколько закодированных, и мы пока не знаем, что и, главное, как с ними можно и нужно делать…
Как по заказу, раздался голос дежурного:
— Песчаный замок! Общая тревога! Боевое расписание! ЧП в изоляторе!
— За мной! — скидывая морок и принимая привычный уже мне облик злющей мрачной грузной валькирии, крикнула Серебряная, и очень шустро выскочила в коридор.
— Это тоже морок, — шепнул на бегу Дубровский. — На самом деле комплекцией она должна быть, как наша Аня.
И вот откуда он всё про всех знает?
В изоляторе, где содержались и вчерашние задержанные, и те, кого наши коллеги наловили сегодня с раннего утра, царил форменный дурдом. Пол натурально ходил ходуном, из-за чего стены трескались, из некоторых камер выливалась вода, в том числе с лягушками и рыбой — в одном случае по бетонному коридору даже колотился приличных размеров лещ. На центральном посту камеры видеонаблюдения показали, что из всех задержанных нами вчера и другими нашими коллегами сегодня с утра «псевдоинициированных» снова лезла, буквально пёрла магия — и на сей раз разная: огонь, вода, природа, воздух, свет, тьма… Волшба разбушевалась неслабая, и было её столько, что возможность полного разрушения нашего здания представлялась вполне реальной.
— Что негаторные браслеты? — отрывисто спросила княгиня.
— В-в-се р-работают, — заикаясь, ответил дежурный.
Меня осенило: получается, негаторы блокируют не магию, как таковую, а способности к обращению с ней находящихся в зоне их действия магов. Неприятное открытие, учитывая, что магов у нас в камерах сейчас ни одного, а ретрансляторов чужой волшбы — под три десятка.
— Эпическая сила… — пробормотал Дубровский, глядя, как на экране монитора тщедушный дедушка, задержанный нами вчера в Борисоглебске, небрежным ударом ладони выносит дверь камеры.
Княгиня взяла в руки микрофон, перещелкнула на общую трансляцию.
— Песчаный замок! Говорит княгиня Серебряная! Срочная эвакуация! Всем, повторяю, всем немедленно покинуть замок и отойти на расстояние, превышающее полверсты!
— Что вы задумали, Светлана Сильвестровна? — спросил я.
— Накрою всё Чёрным Стазисом, — буркнула княгиня и, по обыкновению, добавила: — Будет очень грустно.
— Пока шеф говорила, люди отвлекались, некоторые перестали колдовать… магичить… Короче, перестали, — заметил Дубровский.
— Кстати, господа, а почему вы ещё здесь? — холодно осведомилась Серебряная. — Команда была бежать отсюда, и подальше.
Я понимал, что, игнорируя приказ шефа, играю не с огнём даже, а с самой Преисподней. Но Володино замечание навело меня на бредовую мысль.
— Ваше сиятельство, позвольте микрофон, — протянул я руку.
— Как… ты… меня… назвал⁈
— Ну, называть вас в глаза «ваше темнейшество» я счёл более рисковой затеей, — бесстрашно ответил я, пожимая плечами.
И почти силой вырвал из её руки микрофон.
— Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог… — начал декламировать я.
Разумеется, всего «Онегина» я даже в том объеме, что читал в прошлой жизни, наизусть не знал — а здесь роман в стихах был гораздо больше. Больше того, и первой-то главы толком не помнил, поэтому периодически сбивался на «мороз и солнце день чудесный», и другие пушкинские стихи. Когда начал уставать, молча сунул микрофон Рукоприкладскому, тот кивнул и продолжил поэтический марафон…
Шеф у нас — женщина страшная. Но умная, что нас всех спасает. Поэтому мы по очереди читали стихи, а люди в камерах переставали извергать магию и успокаивались. Серебряная кому-то звонила, что-то заказывала — словом, не прошло и сорока минут, как в каждой камере установили телевизор, настроенный на канал «Твердь говорит» — на нём в круглосуточном режиме показывали разные ток-шоу с диапазоном тем от «как всё-таки правильно выращивать брюкву» до «авалонка гадит». Люди таращились в экраны, забыв обо всём на свете.
— Ну и плут же ты, Фёдор Юрьич, — покачала головой княгиня. Марш отсюда. Все на обед.
Ага, как же. Хрен там, а не пообедать.
— Восьмой отдел! Тревога! Псевдоинициация! Пиромант! Воронеж, сервитут, Кабацкий тупик, одиннадцать!
Оказывается, пока мы глаголом жгли сердца людей, шеф успела вернуть персонал в Замок. Оно, конечно, правильно, но кушать-то хочется…
— Ладно, быстро смотаемся, благо, рядом, и пообедаем, — сказал я. — Володя, Макс, Рукоприкладский — погнали!
— Восьмой отдел! Тревога! Псевдоинициация! Пиромант! Верхняя Хава, улица Максима Грека, пять!
— Опаньки, — растерянно произнёс Макс.
— Володя, бери мою машину, княгиню Курбскую — и в сервитут. Князь, а вас я попрошу доставить меня в Верхнюю Хаву. Погоди, только конвертоплан туда закажем. Евгений Фёдорович, временно, до моего возвращения, поступаешь под команду старшего аспиранта Дубровского. Всё, разбегаемся. Обедать по готовности.
Десять минут спустя мы с мгновенно посеревшим от ужаса Максом материализовались в Верхней Хаве — и попали, как кур в ощип. То есть на фестиваль «Гори оно огнём», в самый его разгар, и я не то, чтобы каламбурю. Вокруг нас носилась какая-то огромная толпа снага, и, что самое жуткое, все они плевались огнём, как драконы, играли в снежки фаерболлами и возводили огненные стены на пути бегущих собратьев.
Внезапно на моих глазах Макс Курбский едва заметно преобразился: исчез стеснительный перепуганный юный очкарик, плечи раздались вширь, мускулы натянули ткань футболки с принтом в виде очередного страшилища. Князь невозмутимо сорвал травинку буквально из-под ноги пробегавшего мимо огнедышащего снага, зажал её зубами и флегматично так процедил:
— Отойдёмте-ка в сторонку, Фёдор Юрьевич, и просто постоим. Сдаётся мне, минут за десять они сами друг друга перебьют.
— Возможно, вы правы, князь, но напомню: мы с вами сейчас представляем Государство Российское. А оно не любит, когда его подданные истребляют друг друга — вне зависимости от расовой принадлежности и причин конфликта. Поэтому придётся и им стихи читать.
— Пушкина? — ехидно поинтересовался Курбский. — Сомневаюсь, что они поймут хоть что-нибудь.
— Мда, — озадаченно покивал я, признавая его правоту.
Тем временем мы старались потихоньку покинуть линию огня.
— Тогда придется импровизировать на ходу. Кто ж знал, что здесь нужен будет Рукоприкладский… Макс, бери мои артефакты и держи мне спину, на всякий случай. Когда успокоятся — запрашивай подмогу, нужен опричный полк и пара-тройка автобусов. И, на всякий случай: ты отличный друг, Макс. Не поминай лихом. И скажи Наташе, что я её люблю.
На сделавшихся вдруг ватными ногах я сделал несколько шагов перед и начал нецензурно бредить, стараясь попадать в ритмику пушкинского ямба:
— Вот, ять, какая незадача:
Случилась дырка на штанах,
И я штаны иглой фигачу,
От, с-ка нах, от, с-ка нах!
Мила любая мне работа,
Но, с-ка, только не иглой,
Ведь я мужик ващета, ёпта,
Хватай мешки, пошли домой.
  
И так далее, в том же роде, до бесконечности. И получилось — да, опять получилось, и целая куча огнедыщащих зелёных псевдодраконов обоих полов и всех возрастов стояли и слушали меня, и ржали, и плакали, но с огнём больше не баловались. У меня пересохло в горле и отчаянно хотелось прилечь на выжженную травку, но я бредил, бредил, бредил, непрерывно матерясь — и вот уже садятся конвертопланы с собачьими бошками и мётлами, намалёванными на чёрных бортах, и вот уже мою почтеннейшую публику распихивают по автобусам, и автобусов тех не два, и не три, а даже целых пять. Кто здесь мертвец? Я⁈ Да, похоже на то. Но пить хочется страшенно. Поручик, поделитесь фляжкой, спасибо.