Харам

Где-то далеко, за Прогрессом, ухал железный молот, забивавший сваи. Солнце еще не появилось, но горизонт был светлым от края до края. Перемешанный снег вокруг тутовника выглядел как песок у костра, вокруг которого всю ночь плясали дикари. Свободной рукой Андрей смахнул снег с лобового стекла и залез в салон.
Машина завелась с пол-оборота. Андрей слишком резко нажал педаль газа и несколько бесконечно долгих секунд машина стояла на месте, выбрасывая из-под колес куски снега с грязью. Еще несколько секунд спустя, подпрыгивая на кочках, она неслась по разбитому проселку. И хотя сейчас было не лето и машина была другой, но призраку Казбека, наблюдавшему за происходящим с края леса у лощины, в которой лежала мертвой вся его отара, картина показалась очень знакомой.
  
* * *
— Отец дома?
На пороге стоял знакомый тощий мальчишка в семейных трусах, одной рукой он придерживал открытую дверь, другой тер глаза.
— Да.
— Мне нужно с ним поговорить.
Мальчишка открыл дверь шире и отошел в сторону.
— Он там, на кухне.
Саныч сидел в кресле у окна, спиной к Андрею, развалившись и уронив голову на грудь. Он был по-прежнему одет в серые штаны и синюю рубашку с нагрудными карманами на кнопках. С каждым шумным вдохом его живот тяжело и медленно поднимался, как будто кто-то надувал проглоченный воздушный шар, а потом этот шар кто-то протыкал, и на резком выдохе живот падал. У ног валялась перевернутая пепельница. Воняло перегаром. В бутылке на столе оставалось полстакана водки.
— Саныч, — позвал Андрей и потряс хозяина квартиры за плечо.
Дыхание сбилось и притихло. Саныч приподнял голову и снова ее уронил.
— Саныч. Слышите? Просыпайтесь!
Саныч открыл глаза и повернулся к Андрею. Узнавание затянулось почти на минуту.
— А, это вы, — наконец сказал он нехотя. — Доброе утро.
Он посмотрел в окно, потом на часы на стене.
— Вы так и не уехали? Зря. Очень зря. Другой такой возможности…
— Я видел его, — перебил Андрей.
— Кого?
— Я видел его, или ее, не знаю, не важно. Хохотуна или Строкача, или как вы еще его называете. Эту тварь, которая забирает людей. Я видел ее сегодня ночью.
Лицо Саныча вдруг посерьезнело. Он поднялся из кресла, подошел к столу и вылил в кружку половину содержимого бутылки. «А может быть и не стоило, сворачивать за заправкой», — подумал Андрей, глядя, как прыгает кадык на толстой отечной шее. Меньше всего Саныч был похож на человека, который может быть чем-то полезен.
— Его зовут Урх Ядге или Горный Хохотун, — сказал Саныч, поискал взглядом на столе закуску, не нашел и шумно выдохнул в рукав. — И как он выглядит теперь?
— Как человек. Как старуха. Когда притворяется. А когда перестает — больше похож на оборотня или бешеную обезьяну.
Саныч вдруг резко развернулся и подошел к окну. Посмотрел вниз, потом вышел из кухни в коридор и крикнул: «Женя!» Никто не отозвался. Он посмотрел на часы, потом вдруг резко обмяк и сел обратно в кресло.
— Да, точно, школа. В семь сорок автобус. Каждый раз забываю. Аж в голову ударило. Знаете, когда теряешь ребенка… Да. Извините. Вы сказали, что видели Хохотуна. Вчера?
Андрей вылил в освободившийся стакан остатки водки и выпил. По мере поступления алкоголя в мозг параноидальный клип событий минувшей ночи терял краски и звуки, становясь все более подходящим для изложения. История вышла длинной, но Саныч ни разу его не перебил.
— И что теперь? — спросил он после того, как Андрей закончил на пробуксовках во дворе.
Что означало: «А ко мне-то вы зачем пришли?»
— Мы могли бы наказать его, — ответил Андрей.
— Наказать? — переспросил Саныч шепотом, и вдруг стал похож на перепуганного ребенка.
— Да.
Язык не повернулся сказать точнее, но Андрей на полном серьезе собирался сделать это. Он боялся не меньше Саныча, но контролировал себя заметно лучше. В последнее время тренировок по управлению состояниями было предостаточно. И кроме страха он чувствовал удовлетворение. Как в то утро, когда шел вдоль реки на помощь. Сохранить лицо. Тогда это звучало как месть за унижение. Теперь же счет был намного длиннее, и унижение было далеко не первым пунктом.
Наказать Тварь.
Внутренний голос повторял ему эти два слова снова и снова. С самого утра, еще до того, как он сходил в котельную за топором. (А после того, как топор оказался в руках голос зазвучал намного увереннее и громче). И все это выглядело очень правильно и совершенно естественно. Естественно. Вот чего прежде всякий раз не хватало тому, что живет за дамбой. Тому, что звало Андрея к себе. Естественно. Иди ко мне. Оно говорило с Андреем через черкесов, через алкоголика и продавщицу. Через Тварь и ее сестру. Оно слало ему послания через статьи в Интернете и газетные заметки. Но по-настоящему пригласить квартиранта за реку оно смогло, только обратившись к нему через него самого.
* * *
Левкоев сидел за кухонным столом и молча смотрел в черное окно, обрамленное белыми занавесками с кроваво-красными вишенками. Он снова не успел встретить дочку, и она снова возвращалась из школы одна. Вторая смена заканчивала в шестнадцать пятьдесят. После ссоры с женой темноты вокруг стало как будто еще больше.
Как только перед Левкоевым появилась тарелка борща, в калитку громко постучали чем-то твердым: то ли камнем, то ли железкой. Загремела перевернутая собачья чашка и залаял Барс. Оксана застыла с банкой сметаны в руках и посмотрела на него так, словно кто-то невидимый держал нож у ее горла.
— Что?! Я никого не приглашал. И телефон выключил, как ты хотела. Может, поэтому и пришли.
Левкоев положил чистую ложку обратно и встал из-за стола. Перед входом он немного замешкался, выбирая между ботинками и калошами.
«А что покой? Покой нам только снится, — как любит повторять Николаевич, — Полицейский — это не работа, а образ жизни. Можно сказать, состояние души». После форменных ботинок, калоши на ногах ощущалась необыкновенно легко.
Левкоев выглянул наружу. У забора стояли двое. В свете фонаря он не сразу узнал новоиспеченного фермера, продырявившего дамбу, и интеллигентного алкаша из Прогресса, который прошлой осенью спер полкилометра трубы из садоводческого товарищества (а может быть, это был и не он). Одним словом, двоих папуасов. Всех, кто живет на Бермудах, в Советской называли папуасами.
— Добрый вечер. — Фермер протянул руку и натянуто улыбнулся. — Можно вас на два слова?
— Добрый, — ответил Левкоев.
Алкаш из Прогресса поздоровался длинно и витиевато, как на приеме у Елизаветы Второй. Он всегда был не к месту учтив, что во время допроса по поводу металлолома, что во время поисков за рекой его пропавшего ребенка. Когда это было? Лет восемь назад. Не меньше. У фермера, кажется, тоже пропал сын.
— Не смогли дозвониться, а дело срочное. Видите, я не теряю надежду на вашу помощь. В третий раз пробую. Должно же когда-нибудь повезти?
— Я так понял, на этот раз у вас коллективное обращение. — Левкоев кивнул на алкаша. — Или это моральная поддержка?
— Да, коллективное, можно сказать. Но об этом потом. Сначала, как вы любите, по фактам. В четверг ночью на меня напали. Попытались ворваться в дом. Я думаю, что это был тот самый маньяк, про которого у вас тут уже легенды слагают. Уверен, что это был он. В ночь на пятницу он скакал вокруг моего дома, стучал в окна и требовал, чтобы я открыл дверь. И он придет снова. Я в этом тоже уверен. Он придет, как только я вернусь.
Фермер как будто с трудом подбирал слова, и Левкоев глубоко втянул воздух носом, стараясь уловить запах алкоголя.
  
Так точно. Есть немного.
— Хотите заявить о нападении?
— Нет. Вернее, может быть и да. Я не знаю, как лучше. Но точно знаю, что он появится снова, как только я вернусь домой.
— Так и не возвращайтесь. Ферма, насколько я понимаю, не совсем ваша. Поезжайте к себе домой по-настоящему. Хватит вам этого курорта. Отдохнули.