Харам

Левкоев улыбнулся самодовольной улыбкой идиота. Пусть думают, что он идиот. Это лучше, чем если они поймут, что он не хочет соваться в это дело совсем по другим причинам.
— Извините меня, а куда он поедет? — вмешался алкаш. — У него дело. Он и пшеницу уже посеял. Он взял хозяйство в аренду и имеет право там находиться.
Его сверхделикатная манера общения начинала выводить из себя.
  
— Да пусть находится! Кто против? Пусть находится!
— Постойте, — сказал фермер. — Постойте. Я вам все объясню в двух словах.
Он снова взялся рассказывать про сына и про мертвецов на дне запруды, и в обещанные два слова история, разумеется, не вместилась. Левкоев замерз как собака. Улыбаться становилось все сложнее.
Бермуды, если разобраться, не его участок. Его участок — это прямоугольник между Ленина, Второй Пятилеткой, Гагарина и Розы Люксембург. А Бермуды — это результат кадрового голода в силовых структурах, факультативное ярмо, которое накинул ему на шею Николаевич, со словами: «Можешь там особенно не усердствовать. Пусть черкесы сами разбираются». И Хазрет, староста аула, тоже так считает.
В итоге папуасы предложили вступить в их боевой отряд и отправиться на поиски «маньяка». Отличная мысль. Левкоев театрально посмотрел по сторонам и заглянул во двор. Барс успокоился и спал в будке, а свет на кухне погас.
— А что? Никто не закричит: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера»? Понятно. Ладно. Если за ночь не передумаете, приходите завтра в участок, господа. Напишите заявление. И не забудьте паспорта. Но сразу хочу обратить ваше внимание на то, что никаких доказательств правонарушения у вас нет. Вакуум. И спасибо за предложение присоединиться к вашему бандформированию, я обязательно над ним подумаю.
— Послушайте. Вы не понимаете. — Фермеру снова стало казаться, что он самый умный. — Вы должны нам помочь. Больше некому. Я клянусь, что все так и было. Мы можем его поймать.
— Нет, вы послушайте, — перебил Левкоев. — Мой рабочий день закончился два часа назад, и я сейчас пойду домой, снова разогрею борщ и сяду смотреть четверть финала кубка России. А если вы еще хоть раз стукнете в калитку, даю вам слово, проведете ночь в изоляторе. И не стойте под забором — это нервирует собаку. У нее тоже был очень тяжелый день.
Он вернулся во двор и громко хлопнул калиткой.
Час спустя история получила внезапное продолжение. После того, как «Зенит» забил «Ростову», на кухню вошла Оксана и протянула ему свой телефон.
— Николаевич.
Левкоев поспешно поднялся на ноги и укрутил звук на телевизоре. Оксана вышла, чтобы не смущать.
— Алло, Дима. Добрый вечер. Я у тебя что, в черном списке?
— Здравия желаю, товарищ подполковник. Никак нет. Батарея села.
— Хвалю за находчивость. Дим, слушай, тут такое дело. Ручка есть под рукой?
На холодильнике Левкоев нашел ручку и старую квитанцию за газ. Николаич продиктовал телефон.
— Савченко Кирилл Александрович. Позвони и договорись на завтра. Я толком не понял, что к чему, но людям помочь надо. Я так понял, что отстреливаться не придется. Пофигурируешь как представитель власти, и все дела. Головко Геннадий Моисеевич звонил. Слышал про такого?
— Никак нет.
— Генерал-майор милиции. Теперь уже полиции. Бывший мой начальник. Сейчас не у дел, в «Сочи-Банке» начальником службы безопасности работает. Хороший мужик. Отказать нельзя. Да и дело-то, в общем, плевое. Позвони по этому номеру и договорись на завтра. Добро?
— Так точно, товарищ подполковник.
— Ну, договорились. Давай, будь здоров.
Николаич сбросил вызов. Левкоев посмотрел на исписанную квитанцию. Савченко. Да, все верно. Это фамилия того алкаша, Саныча. Все, что касалось Бермудского треугольника, было преисполнено сюрпризов.
* * *
На следующий день, около часа, Левкоев вошел в обшарпанный и исписанный матюгами подъезд. Истерзанный кожзам был прибит к квартирной двери позолоченными гвоздиками с широкой шляпкой, перед дверью лежал связанный из цветных тряпочек коврик. В Советской тоже не ездили на электромобилях и не пользовались роботами-пылесосами, но Прогресс остановился где-то в семидесятых.
Дверь открыл хозяин квартиры. Судя по помятой физиономии Савченко и по торчащим в стороны клокам волос, он не так давно проснулся. За годы работы к неловким ситуациям Левкоев привык и, несмотря на вчерашнее обещание отправить папуасов в обезьянник, чувствовал себя перед встречей с ними вполне уверенно.
— Здравия желаю. Подкрепление прибыло.
— Очень рад вас видеть, — привычно залебезил Савченко. — Спасибо, что приехали. Проходите.
В квартире воняло горелой картошкой и нестиранным бельем. У входа стоял школьный ранец и валялись два грязных детских ботинка.
— Проходите на кухню. Там у нас, так сказать, центр принятия решений.
В дверях кухни его встретил фермер. Он был не так учтив, но и не особенно злопамятен. Поздоровались за руку. От предложения сесть за заваленный объедками стол Левкоев отказался. Ему больше понравился табурет, который стоял рядом с огромным потертым креслом. Кресло занимало существенную часть кухни, мешало открывать холодильник и интриговало своей несуразной географией.
— В общих чертах я вам вчера уже все рассказал. — Фермер смотрел не на Левкоева, а куда-то поверх его головы. — Остались детали, в которых прячется сами знаете кто. Но мы его обязательно найдем. И его, и всех тех, кто пропал.
Он вдруг замолчал, как будто почувствовал, что его понесло куда-то не туда, отвернулся и потер лоб.
— В общем, мы собираемся заманить ее в дом и запереть там.
— Ее? — переспросил Левкоев.
— Его или ее, какая разница. Вы же понимаете, о ком я говорю. Мы все вместе подъедем к дому. Я за рулем, вы сзади. Я иду в дом, а вы остаетесь в машине. Если он там, мы запираем дом снаружи, а если нет — ждем.
— И? — спросил Левкоев.
План звучал очень знакомо, особенно применительно к этому конкретно взятому дому. Он вспомнил пепелище. Предсмертные электронные стоны и оплавленные головы кукол.
— И вызываем ваших коллег для задержания.
Пауза была слишком длинной для того, чтобы за ней последовали истинные намерения. Куда ты меня послал, Николаевич? Лучше бы я еще сорок раз свозил Анну Федоровну в Кисловодск.
— А если он не появится? — спросил Левкоев. — Сколько нам ждать? Час? Три? Или пока не обоссымся от холода?
— Появится. Голод не тетка. Не может она не появиться. Я ее повадки знаю.
На слове «повадки» Савченко вдруг резко поднялся со стула. Вышел в коридор, вернулся и сел в кресло у окна. Судя по пепельнице на подлокотнике и крошкам на пуфе, оно редко пустовало. Из кресла за окном он мог видеть только небо.
— Она всегда возвращается, — закончил свою мысль фермер.
Левкоев фирменно улыбнулся, и на этот раз улыбка скрывала не только тайные мысли, но и тайные чувства.
То он, то она, то его, то ее. На самом деле, ни одно и ни другое. Они не говорят этого вслух, но речь идет о демоне. Урх Ядге. Горный Хохотун. Впервые Левкоев услышал это имя в раннем детстве и с тех пор регулярно спотыкался об него. Ему вдруг сильно захотелось выйти из квартиры раньше, чем эти двое достанут из-под шкафа подготовленные осиновые колья или начнут чертить на полу пентаграммы.
— Ну что же, господа. Все ясно. Приступим? Как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь. В девятнадцать сорок пять «Краснодар» — «Рубин». По коням? — Левкоев хотел встать из-за стола, но фермер удержал его жестом.
— Нет. Пока нет. Нужно дождаться, когда стемнеет. По светлому он не придет. Не любит солнце.
— Сейчас темнеет рано, — вставил свои пять копеек Савченко, — В четыре можно выезжать.
  
Левкоев сел обратно и подумал про дочку. Про ранец в коридоре у двери. И про то, как он оказался здесь. Почему Николаевич командировал именно его в «Клуб спятивших отцов потерявших детей»? И не связано ли это с тем, что дочку из школы сегодня вечером он снова не встретит?