Харам

Зато Марк, несмотря на августовскую жару, целый день носил овчинную шапку, не снимая. Ко дню возвращения Жозе номер журнала с первой частью ее статьи уже вышел и был распродан. Пьер позвонил как всегда раньше, чем она хотела бы его услышать.
— Я помню, что у тебя еще два выходных, но бухгалтерия требует отчитаться по командировочным. У них квартальный отчет или что-то в таком роде.
  
— Хорошо. Я завтра буду.
— Не забудь чеки из гостиницы и билеты.
— Как скажешь.
— Как тебе Страна Советов?
— По ночам сложно раздобыть кофе. Так же сложно, как начисто помыть стакан в автомате с минералкой. Но в идее социального равенства определенно что-то есть.
— Не забудь написать об этом во второй части. На равенство, справедливость и все в таком роде сейчас большой спрос. Кстати, ты уже работаешь над второй частью? Текст нужен к двадцать восьмому числу и ни днем позже.
— Нужно, значит будет.
— Много нарыла?
— Достаточно для того, чтобы было, о чем написать.
— Отлично. В редакцию уже пришло два десятка писем с восторженными откликами, каверзными вопросами, ну, и всем таким в этом роде. Надеюсь, ты их не разочаруешь.
— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещала она, — ну, и все в таком роде.
Он рассмеялся, и они попрощались.
За двадцать три года совместной работы ее взаимоотношения с Пьером достигли уровня приятельских (если не сказать дружеских), и ей не нравилось водить его за нос, недоговаривая. С другой стороны, предстать сумасшедшей было бы не лучше.
Вторую и заключительную часть она решила писать с конца. Связать части хвостами, чтобы они не разбежались в разные стороны: одна — в приют Святого Лаврентия, другая — в Страну Советов. Будет неплохо, но уже сейчас было понятно, что поставить обещанную точку в конце истории не удастся.
* * *
«… Несмотря на популярность «Ночных прогулок» критики часто ругали меня за открытый финал, а мне напротив такой конец всегда казался единственно возможным и верным.
За такси бежали дети, и я вспомнила безымянного мальчика из дневника профессора Аникеева, которого нашли ночью в дольмене. Зачем он ушел из дома? Что привело его к древнему могильнику? Ссора с родителями? Любопытство? Или что-то еще? Что-то, что нащупало его душу во тьме Верхнего Мира и потянуло к себе. Я снова посмотрела на детей и подумала, что между тем мальчиком, детьми, бегущими за машиной и мной много общего. Дети следовали за мной до реки, а потом вернулись в аул. Это были послушные дети. Я тоже, как и они, всегда была послушной. А может быть, просто трусливой. Наградой за смелость и бунтарство часто оказывается сумасшествие и железный гвоздь».
  
Часть восьмая
 
Осень две тысячи семнадцатого
 
К осени две тысячи семнадцатого года обочины и огороды в Мамырском заросли травой, а стекла пустых домов покрылись толстым слоем пыли. Все то, что бросилось в глаза Андрею при первом знакомстве с аулом, появилось уже через три месяца после того, как люди покинули селение. В воздухе витал запах не собранного вовремя, прокисшего винограда, и громко щебетали птицы. Изредка на несколько минут в день птичий щебет обрывало мычание коров и скупая человеческая речь.
О том, что аул почти вымер, в районную администрацию сообщил местный почтальон. Происшествию уделили несколько минут на открытом совещании. Представители коммунальных и социальных служб выразили свою обеспокоенность, а замначальника районной полиции, напротив, воспринял эту новость с большим воодушевлением, ожидая резкого улучшения статистики по исчезновениям и нераскрытым делам.
Последним, кто в тот год уехал из аула, был Расул. После потери жены и дочери он перестал ходить на работу и днями лежал во дворе под машиной.
— Что-то мост загудел, — отвечал он, когда кто-то из оставшихся пятерых соседей спрашивал его, что случилось.
Хазрет предлагал помочь, а Гаджи и Мурадин кривили губы в усмешке. Каждый раз в руках у Расула оказывался один и тот же ключ на тридцать два. Таких больших болтов и гаек в машине не было.
Вечерами Расул ходил на остановку встречать жену. По пути он всегда держал руки в карманах, придерживая штаны, ставшие большими за три месяца одиночества. Семичасовая маршрутка, на которой обычно возвращалась домой Зухра, не останавливаясь, проезжала мимо. Он провожал ее взглядом и потом еще долго сидел на лавке, глядя то на небо, то на таксофон, то на опустевший аул, и тер лоб, как будто пытаясь сообразить, что же все-таки произошло. Понять или просто вспомнить ему никогда не удавалось, и, раздосадованный, в начале двенадцатого ночи он возвращался домой. По пути ему часто попадалась бывшая соседская девчонка, а теперь жена фермера, живущего за аулом. Она несла вишневый компот мужу в поле (свеженький, только сварила) и всегда была в парандже. Расул узнавал ее по голосу. Она здоровалась и спрашивала про жену и дочь.
— Дочка у бабушки, — охотно отвечал Расул, — А Зухра, наверное, дома. Ходил ее встречать, но видимо, разошлись.
Ему не приходило в голову, что последние вишни попадали и сгнили почти полгода назад, что ночью в поле фермеру делать нечего и что разминуться с женой на одной-единственной улице невозможно. После того, как сумасшедшего едва не сбила машина, Хазрет позвонил брату Расула в Архангельск, и тот забрал Расула к себе. Впервые в жизни Хазрет обрадовался отъезду из аула кого-то из соседей.
Сам Хазрет отказался от приглашения сына, и Зулейха тоже отказалась, хотя уже тогда знала, что тяжело больна. За неделю до смерти, утром, она не смогла встать с кровати, и Хазрету пришлось впервые подоить коров. Это оказалось несложно. Намного легче, чем сидеть дома.
После того, как стадо сдали на мясо, Звездочку и Гульнару Хазрет пас сам.
— Мой капитан, — мысленно называла мужа Зулейха, приподнявшись на локте и глядя сквозь окно на Козью горку.
Хазрет, одной рукой опираясь на палку, а другую прижав козырьком ко лбу, стоял в волнах колышущейся на ветру травы и смотрел вдаль. Его корабль шел ко дну, и он, как и подобает капитану, оставался на мостике. Она так и не решилась рассказать мужу о том, как любит его. Не решалась, пока была молодой, а потом, из уст старухи, такие признания звучали бы совсем дурно. Ее любовь умерла вместе с ней в один из ноябрьских дней.
Все хлопоты взял на себя сын, Хазрету оставалось только отыскать свою старую каракулевую шапку. Из города приехали люди в серых робах, и все было сделано, как завещал Пророк Магомед, до захода солнца. Хазрет снова отказался переезжать к сыну и к ночи остался один, как чабан в степи. Жаль в доме нельзя было развести костер. Газовая печь никогда не согревает изнутри.
Поминальный обед получился сам собой, когда на следующий день Хазрет вышел к лавке с тарелкой супа. Призраков собралось так много, что полянка под орехом погрузилась в туман. Он рассказал им про то, как плакала от счастья Зулейха, когда Сабина Айвазова набрала сто баллов, про лепешки с сыром, которые жена умела готовить лучше всех на свете, и про то, как смело смотрела она в лицо смерти, когда ее доедал рак. И каждый раз, упоминая жену, он называл ее по имени.
* * *
После той ночи, когда Горный Хохотун забрался на подоконник детской комнаты, Мурадин отправил Гуну с детьми в город. Ему казалось, что он вернулся в аул из-за фазенды и денег, и он ни разу не вспомнил, как против собственной воли, глядя в глаза твари, открыл ей окно. Он стал называть ее Старшей сестрой, и однажды утром собственноручно убил лопатой Кунака за то, что тот опрокинул неудачно поставленную банку с кровью.
  
За лето Мурадин сделал два важных открытия. Первое — когда зашел в гости к Аллаудину, который обещал отремонтировать крышу и вдруг перестал отвечать на звонки. Дверь была незаперта, а в доме все (включая деньги на полке и золотые сережки в хрустальной вазочке) лежало так, словно хозяева вдруг испарились. Второе — когда нашел на пороге чужой смартфон и геометку в нем, указывающую на место в лесу недалеко от Советской. Открытия несколько поддержали боевой дух Мурадина и компании, но не решали главной проблемы.