Харам

Плотно и густо деревья росли только здесь, у подножья горы, а на склоне по мере подъема лес стремительно редел. Ближе к вершине деревья напоминали немногих выживших бойцов, берущих вражескую высоту. Вершина горы была каменной и лысой. Где-то там находился и древний могильник, который в ее романе был источником кошмаров и чудес.
* * *
Из дневника профессора Аникеева
  
Запись от 13.07.1912.
«Ночью мы снова услышали крики, сбились у костра и до утра не сомкнули глаз. Золотарев раз сто повторил «уж лучше бы волки», чем в конце концов вывел меня из себя, и я в крайне непристойных выражениях попросил его замолчать, о чем до сих пор жалею. Крики раздавались то слева, то справа, и казалось, что весь лес вокруг нас кричит и стонет.
Наутро из аула к нам пожаловал уже знакомый старик. Прежде много шутивший Абдула слушал его необыкновенно внимательно и серьезно. Мальчик сбежал. Старик больше не называл его мальчиком. Урх Ядге. Горный Хохотун. Тот самый местный демон, который противился нашему появлению здесь, со слов старика, вселился в ребенка. Мы запаслись терпением, и никто ни разу не перебил визитера. Прежде чем убраться восвояси всем нам он пообещал скорейшую смерть.
Наибольшее воздействие слова старого черкеса оказали на казаков. В обед они не притронулись к чаче и весь день ежеминутно крестились, как на похоронах. Власенко и Золотарев, как бы между прочим, завели разговор об отъезде. Студентам такие планы тоже пришлись по душе. Один только Дорохов оказался совершенно нечувствителен к угрозам и снова засобирался в Дом Смеха. Я напомнил ему о недавнем открытии, касающемся возраста костей, но он оставался непреклонен. Сказал, что копать больше не будет и сосредоточится на копировании барельефа на верхнем карнизе колодца.
Сам я не особенно верю ни в демонов, ни в упырей, но прошлой ночью я слышал крик, а неделей раньше видел ребенка из древнего могильника. Тощего и безумного, от которого шарахалась родная мать. И мне тоже становится как-то не по себе от мысли о том, что он бродит где-то рядом».
* * *
На земле под ногами стали появляться крупные куски ракушечника, потом целые камни и, наконец, фрагменты разрушенной дороги. Участки покрытия становились все больше и попадались все чаще, пока, наконец, у самого выхода из зеленого тоннеля не слились в древнюю потертую и разбитую дорогу. Жозе вышла из полумрака леса на залитый солнцем берег реки и остановилась перед высокой каменной аркой на краю огромного древнего моста, поросшего травой и мхом.
Мост на другую сторону.
И после того, как она прочла название аула на дорожном знаке, и после того, как увидела христианские кресты на кладбище и проехала сквозь селение, и даже после того, как прошла сквозь лес, в душе все равно оставались сомнения. Теперь они исчезли.
Жозе достала из сумочки фотоаппарат и сделала несколько снимков, но вряд ли фотографии могли передать атмосферу этого места, сколько ни выбирай ракурс и как ни крути диафрагму. С противоположного берега дунул холодный ветерок, и она почувствовала, как с нее слетает короста прожитых лет. Ей снова было семнадцать, и она впервые пришла устраиваться на работу в приют. Те же огромные, грубо отесанные камни, та же манящая прохлада деревьев и та же тишина. На краю моста, спиной к ней, сидел не по погоде тепло одетый человек и смотрел в воду. Рядом с ним не было ни удочки, ни сачка.
Сзади зашелестела листва. Жозе обернулась. Преследовавшие ее дети исчезли.
Сходство этого места с приютом было не только и не столько внешним. Приют и мост, ведущий к гробницам, были последними остановками на пути к вечности. И шелест листвы в лесу, как и шелест листвы в парке, звучал хором зовущих к себе мертвых душ.
— Ти вояж? — вдруг окликнул ее сидевший на мосту человек.
Жозе вздрогнула и опустила фотоаппарат. Человек, не оборачиваясь, продолжал смотреть на воду. На нем была болоньевая крутка и серая вязаная шапочка с красной этикеткой. Точно такую же надевал Тео, когда отправлялся в холодную погоду на утреннюю пробежку.
— Тео? — слово само сорвалось с губ.
Это сон. Обморок. Ей напекло голову, и она заснула в такси. Все что угодно. Этого не может быть.
— К вашим услугам, мадемуазель.
— Что ты тут делаешь?
Она хотела бы, чтобы он повернулся. Хотела бы увидеть его лицо, но не решалась подойти ближе.
— В смысле, почему я не в земле? — Он невесело усмехнулся. — Потому что мне очень нужно кое-что сказать тебе, Жозе, а если очень хочешь, нет ничего невозможного. Правило работает по обе стороны Рубикона. Ты должна вернуться обратно, Жозе. Прямо сейчас. Развернуться и идти к машине.
Он мертв. Лежит в могиле на кладбище за три тысячи километров отсюда. И эта шапочка вместе с курткой. Сейчас эти вещи носит какой-нибудь бродяга. После смерти мужа она отдала все его вещи в Армию Спасения.
— Ты слышишь меня? Разворачивайся и иди обратно.
— Зачем?
— Это не просьба, Жозе. Я не пущу тебя туда.
— Что происходит?
— Ты не должна переходить на ту сторону, хотя бы ради Жанны и Марка. Разворачивайся и уходи. Никаких фотографий. Ты не вернешься, если перейдешь реку. Все, что ты когда-то написала про это место, фантазии. В действительности все намного хуже. Это дверь.
— Дверь?
— Дверь, ворота, портал — называй это как хочешь. Не в этом смысл, а в том, что тебе здесь нечего делать. Уходи.
— Но…
— Уходи. Немедленно уходи, я тебе говорю.
Он вдруг встал и повернулся к ней, и она поняла, что доски гроба, в котором хоронили Тео, прогнили. Так изуродовать его лицо могли только черви.
* * *
Из дневника профессора Аникеева
  
Запись от 08.08.1912.
«Мы в Пятигорске. Впервые в жизни я покинул раскоп раньше намеченного срока. Смешанное чувство облегчения и разочарования. Но я полагаю, мы поступили правильно.
Дорохов сошел с ума. Мы могли бы заприметить признаки душевного расстройства и раньше, и, может быть, даже спасти молодого человека, но тихий бунт казаков-землекопов и дьявольский вой по ночам целиком завладели нашим вниманием. Поздним вечером вчерашнего дня мы обнаружили Дорохова в Доме Смеха. Он стоял на коленях и как будто молился, беззвучно шевеля губами. На оклики не отвечал. И когда мы силой подняли его наверх, мне стало казаться, что я вернулся в ту первую ночь, когда нас разбудил крик из леса. Только мальчик вырос и окреп. Я видел мальчика в каждом движении и каждом взгляде обезумевшего Дорохова. Из головы не шли мрачные предсказания старика и его объяснения происходящего.
Ночью вой из леса вновь собрал нас всех у костра. Только на этот раз дьявольскому голосу из леса истошным криком вторил связанный Дорохов. Не помню, как я заснул, но проснувшись, обнаружил собранные палатки и запряженных лошадей. Я не стал никого отговаривать. Кости из Дома Смеха мы отнесли и вывалили обратно в могильник. Их место там, а не в музее. Миновав реку, мы все вместе, не сговариваясь, встали у раскопа и долго смотрели на лестницу, уходящую в землю, в неведомый древний город, открытие которого мы, очевидно, подарили кому-то другому. Мальчишки в ауле молча смотрели нам вслед, и даже собаки как будто примолкли.
До осени еще далеко, а я размышляю над тем, что скажу на первом заседании Общества. С собой мы привезем больше вопросов, чем ответов. Конечно, следующая экспедиция состоится в следующем же году, но в этот раз я вряд ли поеду. Нужно привести нервы в порядок. И пусть тем, кто придет сюда после нас, повезет больше».
  
* * *
Кошмары мучили ее еще неделю после возвращения. В них покойный муж поднимался на ноги и подходил к ней. От ужаса она не могла пошевелиться и даже отвести от него взгляд. Тео обнимал ее и расстегивал пуговицы на сарафане высохшими холодными пальцами.
Матрешка не понравилась Жанне.
— Выглядит, как нарумяненная мумия в десяти саркофагах, — сказала она, — но я все равно очень рада, что ты вернулась.