По обе стороны времени

– Ты что, с приветом? – спросила она, сопя от злости. – Иди куда шёл!
Кент широко улыбнулся, отчего его длинное лицо стало похоже на грушу. Но грушу очень симпатичную.
– Я сюда шёл, к вам. Считай, что с приветом. – Он протянул руку Даше. – Иннокентий Балагул. Можно просто – Кент. Да вы меня видели. Это ведь вы сидели на чердаке, когда нас Рамон на дороге остановил?
Даша руки не приняла, даже отвернулась, а Варя потянулась и легонько пожала. Рука Кента оказалась жёсткой и холодной.
  
– Варвара Белова, – сказала Варя. – Да, мы были на чердаке. А как ты узнал?
Кент пристальней вгляделся в неё:
– Барбара?! Ты уже здесь?! И почему такая… другая? – Он тряхнул головой и тут же сильно смутился: – Ой, привиделось…
– Кент Балагул? – Даша криво усмехнулась. – С таким имечком с дуба падают. Или ты – нерусский?
Варя удивилась: она не слышала, чтобы Даша раньше так говорила – грубо и недобро. Но Кент то ли не понял неприязни, то ли не придал её словам значения – ответил обстоятельно, чётко выговаривая слова, за которыми – Варя точно уловила – скрывалась усмешка:
– С крыши, энтшульдигунг, – нет. С башни Бастилии меня сбрасывали, но я успел сгруппироваться и слевитировал… А вот русский или нет – не знаю, не думал об этом. Но Кент – это…
– Кент, мент, Чимкент – меня не колышет! – оборвала Даша. – Тоже мне – еншульдигун!
– Энтшульдигунг. Это по-немецки «извините», – пояснил Кент. – Мы только что из Германии, я к русскому ещё не совсем привык.
– Так ты – фриц! – фыркнула Даша. – То-то, я гляжу, рыжий, рыжий, конопатый…
– Даш, подожди… – вмешалась Варя. – Кент, когда это тебя с башни Бастилии сбрасывали? Бастилии ведь уже… – Варя быстро посчитала в уме, – …уже двести двадцать семь лет как нету! Ну ты и вру-у-н! Даш, ты посмотри на него: не с дуба, а с Бастилии рухнул – и столько лет живой!
– Ne croyez pas, – невозмутимо отозвался Кент. Девочки с изумлением уставились на него. Кент перевёл: – Не веришь – не надо. Это по-французски. Мы тогда не Балагулы были, а Косьеры. Вообще-то, мы в разных местах бывали, потому и фамилии были разные. Про нас даже книжки сочиняли. В Америке один такое наколбасил – мы рты пораскрывали! И вдобавок Хогбенами обозвал – обхохочешься!
– Да ладно! – не поверила Даша. – В Америке? Книжки сочиняли?
– Правду говорю. Вот, можешь проверить. – Кент обошёл скамейку, взял руку Даши и приложил к своей груди. – Сердце подтвердит.
– Да пошёл ты! – Даша рванула руку к себе, Кент не выпустил – вышло как-то не очень ловко, суетно, и тут раздался строгий, почти суровый голос:
– Ты чего это, Балагул, руки распускаешь?
Все вздрогнули, Даша не успела выдернуть руку из руки Кента, Варя отступила в сторону, а в центре вдруг оказался Рамон. Никто и не заметил, как он подошёл.
Опомнившись, Даша снова дёрнулась, Кент снова удержал, и тут Рамон решил проявить полицейскую строгость. А может, просто взмахнул рукой, но получилось угрожающе, и Кент мгновенно, отпустив Дашу, выставил раскрытую ладонь. Рука Рамона словно наткнулась на стену. Варя вдруг отчётливо увидела, как ломаются пальцы, и вскрикнула одновременно с Рамоном: она – от ужаса, а он – от боли. Рамон даже упал на одно колено, подхватив под локоть травмированную руку. Даша бросилась к нему, попыталась помочь, но, видимо, задела сломанные пальцы – Рамон застонал сквозь стиснутые зубы.
– Ты что наделал, немец недоразвитый?! – набросилась Даша на Кента. – Он же играть не сможет! Ты же ему пальцы поломал, квазимодина!..
– А нечего руками размахивать, не на службе городовой, – шутливо отмахнулся Кент, однако видно было, что он смущён. – Велика беда – пальцы сломаны! Мне вон в Мадриде чуть голову не отрубили…
– Надо было отрубить! – Даша прямо полыхала от ярости. – Кто ему теперь поможет?!
– Я сломал, я и помогу. Ну-ка, дай гляну.
Кент осторожно помог Рамону подняться – тот не сопротивлялся, с неподдельным удивлением смотрел на странного паренька и слушался беспрекословно. Даша тоже примолкла, а Варя даже села на скамейку – у неё от слов Кента про отрубание головы вдруг ослабли ноги.
Кент ощупал руку Рамона, прогладил каждый палец в отдельности, поправил, потом положил его ладонь на свою, накрыл сверху другой ладонью и легонько придавил.
– Горячо! – охнул Рамон.
– Потерпи, – откликнулся Кент, – и не дёргайся. Минута-две, и будет аллес гут. Кстати, моя муттерхен сейчас твоей занимается… Стоп! Я сказал: не дёргайся!
– Что значит «занимается»? – беспокойно спросил Рамон.
– Значит – лечит. Не беспокойся, вылечит. Майне муттер хайльт зер гут!
– А по-русски сказать язык узелком? – всё ещё недобро усмехнулась Даша. – У нас в школе – инглиш.
– По-русски? Можно, – согласился Кент и чётко выговорил: – Моя мама лечит очень хорошо. Нау из ит клиар?
– «Теперь понятно?» – машинально перевела Варя. У неё по английскому была пятёрка.
– Понятно, – буркнула Даша. – Хвастун-полиглот. – И отвернулась.
Зато не отвернулась Варя.
– Ну как у тебя, Кент? Получается?
Вместо ответа Кент убрал свои ладони. Рамон подвигал кистью, пошевелил пальцами – всеми вместе и каждым по отдельности. С изумлением взглянул на Кента:
– Ну ты даёшь! Пальцы даже свободней, чем раньше, двигаются! Ну, спасибо тебе, Кент Балагул! Ой, девчонки, на душе-то как посвежело: легко стало… весело… Как под Новый год.
– Весело – смейся… а легко – пой, – второй раз за вечер широко улыбнулся Кент. И Варя в ответ улыбнулась. Даже Дашка перестала хмуриться. – Муттерхен, ну то есть маманя моя, говорит: смех и песня – лучшие лекарства.
– Как-как? – ухватился за слова Рамон. – Это же готовая строчка. – Он что-то мурлыкнул вполголоса. – Тарам-пара-тара… А если так? «Боль приносят злоба и коварство… но сдаваться им ты не спеши… Смех и песня – лучшие лекарства… Там-пара-пара… Там-парам-там-там…» Да, ребятки, боюсь сглазить, но что-то должно получиться.
– Что именно? – поинтересовалась Варя.
– Песня получится!
– Опять для Саньки? – усмехнулась Даша.
– Опять для всех, Дашунь! Ещё раз тебе спасибо, народный целитель!
Рамон протянул руку, Кент её пожал так осторожно, что Рамон засмеялся:
– Да всё окей! Рука в полном порядке. А как вы там устроились, в усадьбе-то? Всё же развалено.
– Да ничего… мы уже поправили… Двести пятьдесят лет простояла и ещё простоит столько же.
– Ну, ты загибаешь – двести пятьдесят! Был я у Тихого омута – лет семьдесят, ну сто дать можно, но никак не двести пятьдесят.
– А я говорю: двести пятьдесят! – Кент был невозмутимо-ироничен. – Заварушка тогда была с этим… как его? …с Емельяном Пугачёвым… Мы только-только обжились, а тут – на тебе! – целая армия с вилами да рогатинами. Еле отбились… – Кент посмотрел на Варю и вдруг подмигнул ей. Варя покраснела. – Но всё равно пришлось уходить. Сначала во Францию, а потом – в Германию. Мы вообще много стран поменяли. Да и миров – тоже. Но и сюда наведывались… время от времени.
– Ну и фантазёр ты, Кент! – рассердился Рамон. – Вон девчонкам мелким лапшу на уши вешай, а мне про Пугачёва не заливай.
– Это мы «девчонки мелкие»?! – завелась было Даша, но Рамон от неё отмахнулся, как от комара, и она сникла.
А он продолжал наседать на Кента:
– Ещё скажи: с Наполеоном воевал!
– С Наполеоном не воевал. – Кент по-прежнему был невозмутим. – Балагулы вообще никогда не воюют. Нам и без войны достаётся.
Из окна кафе гремела танцевальная музыка, под окном между певцом-полицейским и вихрастым целителем шёл какой-то ненормальный спор-разговор, а Варя и Даша лишь молча переводили взгляды с одного на другого.
  
Неожиданно в разговор врезался хрипловатый мужской голос:
– Иннокентий, марш домой! Столько работы, а он лясы точит…
Спор мгновенно прекратился. Рамон и Даша с Варей завертели головами, пытаясь понять, откуда раздался голос. Вроде бы и рядом, но никого нет. А Кент схватился за голову:
– Ох, совсем вылетело… Даша, слушай, у твоей мамы в лавке найдется пружинка? Я вандлер исправляю – мне пружинки не хватает…