По обе стороны времени

Иван порыскал глазами по обширному двору и окаменел во второй раз: расположившись в сторонке возле горки берёзовых сутунков, парочка бобров заготавливала фигурные столбики – наверное, балясины для перил. Зубы зверьков работали не хуже токарных станков: минута, и очередной столбик готов.
Бобров на Сандайке было немного: испокон веку они обосновались на старой заводи, построили себе несколько хаток. Люди их не трогали – во-первых, запрещено, во-вторых, пользы от них было немало: как говорят, помогали экологии. Но вот чтобы кто-то обучил их столярно-токарному делу – это в голове Коробейникова не укладывалось никаким боком.
  
Да и медведи – тоже.
Но где же люди? Где скрывается любитель старых маршевых песен? Он, кстати, закончил петь, откашлялся и сказал:
– Хорошие были песни! Теперь такие не поют, а жаль. Ты – человек! А человек – это звучит гордо! И песни надо петь гордые…
– Да что ты заладил, фатер? Гордые… гордо! Я делом занят, петь некогда.
Коробейников поискал Иннокентия и увидел парнишку в клетчатой рубахе и широкополой шляпе, из-под которой выбивались рыжие волосы. Он работал за верстаком в тени дома и не сразу попался на глаза. На верстаке лежала длинная тонкая доска, и парень колдовал над ней, выписывая каким-то устройством вензеля. Дойдя до конца доски, он отложил устройство и поднял дощечку, разглядывая на свет, что получилось. А получились такие кружева, что Коробейников шумно выдохнул и покрутил головой от восторга. И тут же невольно ойкнул, увидев, как узорная доска вырвалась из рук Иннокентия и повисла в воздухе.
– Лепота! – произнёс знакомый баритон, а доска сама собой легла на верстак. – Ты, Иннокентий, всё ж таки не технарь, а художник.
– Вот видишь, фатер, у меня и без учёбы получается красиво, – с нескрываемым ехидством отозвался парень. – А ты сколь наук превзошел, а только и можешь медведями командовать.
– Ты как с отцом разговариваешь, паршивец?!
От невидимой затрещины с Иннокентия на верстак слетела шляпа и сбила устройство на землю. Что-то громко щёлкнуло с последующим звоном, и Коробейников невольно подумал: «Пружина лопнула».
Так оно и оказалось.
– Фатер! – заорал Иннокентий, подхватив с земли пострадавший аппарат. – Ты чего наделал?! Как мы теперь курей выращивать будем? Накрылся вандлер! Где я возьму новую пружину?!
– Да ладно, ладно… – смущённо забормотал баритон. – Ты только не говори мамане, а мы чего-нибудь придумаем. Наверняка в городе какая-нито лавка торгует железной мелочью.
– И что? – не унимался рыжий. – Мне опять бегать и искать? А ты будешь песни гордые распевать?
– Сходим вместе, спросим у кого-нибудь.
– Ага! Представляю, как ты будешь спрашивать.
Коробейников явственно чувствовал, как у него едет крыша, то бишь мозги съезжают набекрень от всего происходящего. Он уже хотел потихоньку ретироваться, как вдруг неведомая сила подняла его над забором, перенесла и поставила рядом с Иннокентием.
Несмотря на аккуратность переноса, Ивана затрясло.
– А мы спросим у аборигена, – громом прозвучал баритон над самым его ухом, и он присел от новой неожиданности.
– Господин… как тебя зовут? – спросил парень и сам ответил: – А, понял: Иван Коробейников. Да не трясись ты, никто тебя не съест. – Иван и впрямь перестал трястись, всё происходящее показалось простым и естественным. – Скажи нам, господин Коробейников, где в Угорье торгуют скобяными товарами? Ну, мелочью железной, пригодной для хозяйства?
– А в магазине Антоновой Тани, – бодро ответил Иван. – «Тодасё» магазин. Он на самом въезде в Угорье стоит. А может, на выезде. В общем, рядом с развилкой, что к вам ведёт. Ну, я пошёл? – заторопился он, желая поскорее очутиться подальше от двора, по которому шастали медведи с пиломатериалами, а бобры заменяли токарный станок.
– Погоди, – остановил баритон. – Скажи, мил человек, а каков теперь народ в Угорье? А то мы давно тут не были, всё изменилось…
– Народ? – Иван покрутил головой, не зная, с кем говорить. – Народ хороший. Только живём бедновато, на подножном корму. Работы мало, денег нету. Так я пойду?
– Иди, иди, коли нечего более сказать. Иннокентий, проводи.
Рыжий пошёл впереди, к новым тесовым воротам. «Ишь ты, – подумал Иван, поспешая за ним. – К дому ещё не притронулись, а ворота уже обновили. Хозяева! Как бы на омут лапу не наложили».
– Омут нам ни к чему, – сказал рыжий, не оглядываясь. – Три-четыре рыбки к столу – и ладно.
Ивана прошиб пот: «Мысли, стервец, читает!» Снова стало страшно.
За воротами Иннокентий сказал:
– Сейчас вернёшься к омуту и всё, что тут увидел, забудешь. А рыбки к ужину наловишь вдоволь. Ферштанден?
– Ферштанден, – покорно кивнул Иван, догадавшись о смысле вопроса. – То есть понял.
С рыбкой так оно и вышло. С памятью – тоже.
 
Глава 3,
 
в которой Даша и Варя знакомятся с Кентом Балагулом
 
В субботу, в семь часов вечера, Варя и Даша сошлись на скамейке под окном кафе с очень оригинальным названием «Ромашка». Кафе занимало часть старого угорьевского Дома культуры и работало, когда в ДК не показывали кино. Тогда его заполняла молодёжь, которой хотелось потусоваться и попрыгать под современную музыку в исполнении местной группы «Хайтек». Вокальной звездой группы и автором многих её песен был Рамон. Так поющего полицейского называло всё Угорье, хотя по паспорту он был просто – Роман Величко.
Из раскрытого настежь окна на улицу вырывался разноголосый шум. Слышно также было, как музыканты настраивают свои инструменты…
– Щас начнут… – зачарованно прошептала Даша.
Варя удивлённо посмотрела на подругу: не иначе как у неё от Рамона крыша едет, прям зомби становится.
– Друзья! – донёсся из окна микрофонный голос.
Шум разом стих. Потом кто-то захлопал, аплодисменты прокатились волной и тоже стихли.
– Сегодня у нас премьера, – продолжил тот же голос. – Новая песня Рамона «Санни». Как вы знаете, Рамон пишет свои песни не просто так, он поёт про нас с вами, и сейчас та, кому посвящена новая песня, находится в зале.
Грянули новые аплодисменты.
– Ёшки-матрёшки, знаю я эту Санни, – сердито сказала Даша. – Ноги от ушей, а сама – дура дурой!
– Тебе Рамон нравится, – хихикнула Варя, – вот ты и наговариваешь.
– Он всем нравится, – отрезала Даша. И добавила со вздохом: – Кроме своего Шерифа. Тот вечно на него тару катит. А Санька, точно, – дура!
Варя хотела спросить: «А ты откуда знаешь?» – не про неведомую Саньку, а про Шерифа и тару, но из окна вырвалась замысловатая гитарная импровизация, потом в ней наметился ритм, гитару поддержали ударные, мелодию ручьисто подхватил аккордеон, и полилась задорная песня:
Не Бэтмен я, не Фантомас – простой мальчишка среди вас,
но я влюблён и чудеса творить умею:
могу вас к звёздам прокатить, могу сквозь время проходить,
всё, что хочу, смогу, но только рядом с нею.
Санни, Санни! Ну, задержись хотя бы раз —
хоть не на час, а на минуту – сделай милость.
Санни, Санни, ты вновь ушла, и свет погас,
как будто в полудённый час внезапно солнце закатилось.
Заслушавшись, Варя забыла про Дашу, а когда спохватилась и взглянула, то даже испугалась: лицо подруги было залито слезами.
– Ты чего, Дашунь?! Ревнуешь, что ли?
– Сама ты ревнуешь! – Даша ладонями вытерла щёки. – Песня клёвая!
– Годнота, – согласилась Варя и, спохватившись, даже плюнула: – Вот привязалось!
– Скажите, ниедлихе мэдхен [1], а Рамон правда может проходить сквозь время?
  
Вопрос прозвучал как выстрел над ухом. Варя и Даша вместе вскочили и обернулись: позади скамейки стоял Кент, тот самый парень из фургона. Он по-прежнему был в ковбойской шляпе и клетчатой рубахе с закатанными рукавами.
– Ты… ты… – У Вари не было слов от возмущения – так сильно она напугалась. Зато слова нашлись у Даши.