По обе стороны времени

– Знаю. С чердака, в трубки подзорные.
– Она же в нашу сторону даже не глянула! – удивилась Варя.
Сева хмыкнул:
– Может, у неё боковое зрение острое…
– Не трубки, а бинокль, – неожиданно поправил женщину тот же мужской голос.
– Всё-то ты, фатер, знаешь! – съехидничал Кент. – Все науки превзошёл, ни одну не пропустил.
– Отец наш – учёный! – уважительно сказала женщина. – А вот сын…
  
– А сын – оболтус, который никак не может понять, что ученье – свет! – ввернул невидимый «фатер».
– Мне света и без ученья хватает, – проворчал Кент.
– Где же он, этот учёный? – бормотала Даша, не отрываясь от бинокля. – Хоть бы высунулся из фургона – посмотреть на него.
– А у этого городового матушка болеет, – задумчиво сказал неведомый «фатер». – Люди они хорошие, сразу видно, надо бы помочь.
– Попросят – помогу, – откликнулась женщина.
– А ты не жди, пока попросят, – мужчина вроде бы даже рассердился. – Добро без просьбы надо творить. На то мы и Балагулы.
– Мало мы без просьб делов натворили!
– А я не тебе, я Иннокентию говорю…
Голоса их затихали по мере того, как удалялся фургон.
– Хорошо протестировали, – подвёл итог Севка и выключил технику.
– Годнота! – подтвердила Варя.
– Слушай, Варь, – сердито сказала Даша, – ты опять перебарщиваешь со своей продвинутостью. Уши вянут.
Севка усмехнулся. Варя покраснела:
– Да я же не нарочно. Привычка. Дома же всё время с компом, со смартфоном. Да и в школе, если не знаешь сленга, назовут лалкой. Обидно!
Севка засмеялся:
– Не переживай. У меня тоже сленга хватает. Технического.
– А у Рамона мама, что ли, болеет? – ни к кому не обращаясь, вдруг спросила Даша. – Что-то он ни словечком не обмолвился.
– Болеет, – подтвердила Варя. – Бабуля говорила: совсем не встаёт.
Она точно знала: дом её бабушки соседствовал с домом полицейского.
– Так вот почему Рамон в полицейские подался, – сказал Сева. – Деньги на лечение нужны, а пением в кафешке много не заработаешь.
– Рамон поёт? – удивилась Варя. – Вот уж не думала!
Она пребывала в Угорье всего две недели и многого ещё не знала.
– А ты послушай, – посоветовала Даша. – Послезавтра суббота, он вечером как раз петь будет. Он по выходным поёт. И песни у него свои – лучше, чем у звёзд московских! Верно, Севка?
– Да, песни классные, – согласился тот. – И музыка не штампованная, и тексты клёвые.
– Да ладно! – отмахнулась Варя. – Откуда вы знаете, у кого какие песни? В Угорье ни интернета, ни мобильников нет. Настоящий медвежий угол!
– Ну, положим, у меня интернет есть, – важно сказал Севка. – Я спутниковую антенну поставил на крыше сарая. Сто каналов ловлю! Так что в курсе и про песни Рамона могу сказать авторитетно.
– Да уж, ты прям знаток всего! – усмехнулась Варя. – Кстати, почему он – Рамон? На испанца ни капельки не похож.
– Много ты испанцев видела, – проворчала Даша. – Рамон – это у него и не имя вовсе, а сценический псевдоним. – Последние слова Даша произнесла с особым нажимом и даже палец вверх подняла, как восклицательный знак. – А зовут его просто – Роман. Ну что, пойдём в субботу, послушаем?
– Говорят, вечером в кафе детей не пускают. Мы же дети! – с грустной язвительностью напомнила Варя.
– Вот ещё! – рассердилась Даша. – Не пускают eё! И пускай не пускают! Окна открыты, сиди на улице на скамейке и слушай.
– Даш, я пошёл. У меня дома дел невпроворот. – Севка сложил свой странный микрофон в картонную коробку и поставил на полку.
– А что за дела? – спросила Даша. – Может, помощь нужна?
– Да маме надо калькулятор починить, что-то глючит.
Сева жил с мамой, она работала в администрации Угорья. Даша в технике ничего не смыслила, поэтому сказала довольно равнодушно:
– А-а, ну тогда иди.
– Постойте! – возразила Варя. – Вы что, эту штуку, – она показала на коробку, – для подслушивания сделали?!
– Ха! Для подслушивания! – возмутилась Даша. – Стали бы мы для подслушивания делать! Верно, Севка?
– Это – астрофон, – веско произнёс тот. – Но ты, Варя, в чём-то права: за основу я взял схему узконаправленного микрофона и немного её модернизировал.
– А для чего он нужен, этот… астрофон? – почему-то робея от «космического звучания» незнакомого слова, поинтересовалась Варя.
– Ты когда-нибудь слышала, что такое шёпот звёзд? – спросила Даша. Варя отрицательно мотнула головой. – Вот его мы и будем ловить.
Варя кивнула, мол, поняла, хотя на самом деле ей показалось странным: зачем ловить то, что всё равно останется непонятным? Звёзды если и шепчут, так не по-русски же. И ещё спросила, уже в спину уходящему Севке:
– А кто такой Мессинг?
– Ты не знаешь Мессинга? – удивилась Даша. – Сериал был такой, два сезона.
Однако Севка задержался, чтобы ответить:
– Мессинг был гипнотизёр, предсказатель будущего, мысли читал. Можно сказать – волшебник.
– Думаешь, эти Балагулы тоже мысли прочитали? Ну, что мама Рамона больная?
– Может быть, и прочитали. Поживём – увидим.
 
Глава 2,
 
в которой выясняется, что в Тихом омуте не черти водятся
 
Иван Коробейников в свои сорок с хвостиком лет слыл в Угорье классным мастером по ремонту бытовой техники, но после закрытия райпромкомбината остался без штатной работы и перешёл «на вольные хлеба». То есть принимал частные заказы, а в свободное время занимался любимым хобби – большим саком ловил рыбу в речке Сандайке. Речка извилистая, неширокая, мелководная, но имелись на её завитках довольно глубокие омуты (Иван говорил: «омутá»), в которых водилась годная для обеденного стола рыба.
В этот июльский вечер Иван добрался до Тихого омута. Так рыбаки, да и вообще все местные жители, называли один из витков Сандайки – пожалуй, самый большой по ширине и самый глубокий. Здесь, на границе течений, где быстрое журчливое сменялось спокойным плёсом, хорошо ловился голавль. Любой рыбак знает, как непросто справиться с голавлём, попавшим на крючок, а Иван слыхал, что какой-то счастливчик сумел вытащить почти метровую рыбину, и мечтал зацепить такую же своим саком. Правда, он отлично понимал, что саком такую рыбину не возьмёшь – силы она немереной и сетку запросто может порвать, – но помечтать-то можно.
Поглощённый ловлей, Коробейников и не думал о том, что рядом в лесу находится заброшенная усадьба с нехорошей историей, как вдруг до его ушей донеслись странные звуки. Вообще-то звуки были обычные – стук топора по дереву и молотка по гвоздям, повизгивание пилы, похоже, циркулярной, – он хорошо их знал по работе на промкомбинате, но здесь к ним примешивалось что-то иное, можно сказать, звериное. Будто лесное население вздумало привести усадьбу в порядок. Иван какое-то время старался не обращать внимания, но любопытство взяло верх. Он положил сак на кусты, чтобы сетка подсохла, и полез вверх по травянистому склону к опушке леса, из глубины которого прилетали взбудоражившие воображение звуки.
Пока Иван добрался до трухлявого забора, окружавшего усадьбу, акустическое однообразие заметно изменилось. Мужской хрипловатый баритон запел бодрую песню, наверно, призванную прибавить сил и энтузиазма ремонтной бригаде:
В буднях великих строек,
В весёлом грохоте, огнях и звонах,
Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна учёных…
Песню эту Иван знал по какому-то старому фильму. Самое интересное, что баритон поддерживали два или три грубых баса, но они не выговаривали слова, а только вырёвывали окончания строк. «Прям медведи», – подумал Коробейников, подыскивая подходящую щель в заборе. А когда нашёл и приник к ней – окаменел: подпевали действительно два громадных медведя. В ритме «Марша энтузиастов» один подтаскивал брёвна к станку с циркулярной пилой (он ходил вразвалку на задних лапах, держа в обнимку в передних очередную заготовку), второй укладывал в штабель свежеспиленные доски. Пила работала как бы автономно: брёвна сами ложились на лоток и сами же двигались к режущему диску.