Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)
— Ложись, Дуня. Сейчас будем делать из тебя царевну.
Когда Марина зачерпнула горсть черной кофейно-медовой массы и начала натирать ею плечо девушки, Дуняша взвизгнула и дернулась.
— Матушка! Ты ж только отмылась! Зачем грязью мажешься⁈ Грех это — еду переводить да тело пачкать!
— Это не грязь, темнота. Это скраб. Волшебная мазь.
Марина с усилием, круговыми движениями растерла смесь по спине девушки.
— Кофейные зерна старую кожу снимают, как шелуху. А мед питает. Терпи, красавица требует жертв.
Дуняша терпела, хотя и поскуливала, когда жесткие крупинки царапали распаренное тело. В бане пахло странно и одуряюще: горький дым, распаренный березовый веник и сладкий, кондитерский дух кофе. Словно дорогая кофейня сгорела посреди березовой рощи.
— А теперь — смывай!
Дуняша опрокинула на себя ушат теплой воды. Черные ручьи побежали по белому телу, исчезая в щелях пола.
Она провела ладонью по мокрому плечу.
Замерла.
Провела еще раз. Глаза её округлились, сверкнув белками в полумраке.
— Ой…
— Что?
— Гладкая… — прошептала Дуняша потрясенно. — Матушка, она ж как шелк! Как у младенца! Скрипит даже!
Марина улыбнулась сквозь пар.
— То-то же. Это называется эксфолиация. Хотя не забивай голову. Зови это «кофейным обновлением».
Они мыли головы желтками, которые пенились не хуже сульфатного шампуня, ополаскивались крапивой. Марина чувствовала, как с каждым вылитым ковшом воды с неё стекает напряжение, страх, усталость и пыль веков.
Она смывала с себя вдову-торговку и снова становилась собой. Женщиной.
В избу они вернулись распаренные, красные, в чистых рубахах, благоухающие травами и медом. Кожа дышала. Каждая клеточка вибрировала от чистоты.
— Садись к свету, — Марина подвинула Дуняшу к начищенному медному блюду, заменявшему зеркало. — Финальный штрих.
На столе стояла плошка с сажей, смешанной с каплей масла (древняя тушь). И ломтик свежей свеклы.
— Закрой глаза.
Марина мазнула мизинцем по саже, аккуратно провела по линии роста ресниц. Чуть растушевала пальцем внешний уголок, создавая дымку.
— Открой.
Глаза Дуняши, и без того большие, стали огромными, глубокими и таинственными. Smoky eyes по-древнерусски.
Потом Марина коснулась пальцем среза свеклы. Не нарисовала яркие круги на щеках, как делали деревенские бабы, а нанесла пигмент на «яблочки» скул и тщательно, до полупрозрачности, растерла к вискам.
Лицо девушки изменилось. Ушла деревенская простота, появилась свежесть и скульптурность.
Дуняша посмотрела в медное блюдо. И не узнала себя.
Из мутного отражения на неё смотрела не замарашка-служанка, а боярышня. Кожа сияет, румянец нежный, как утренняя заря, глаза — омуты.
— Красавица… — выдохнула она, трогая щеку, боясь стереть наваждение. — Неужто я?
Марина встала рядом, ловя своё отражение.
Чистые, блестящие волосы рассыпались по плечам. Кожа, напитанная медом и жиром, светилась. Взгляд стал ясным, жесткость ушла.
Она больше не выживала. Она жила.
— Запомни этот рецепт, Дуня, — сказала Марина, вытирая пальцы от сажи тряпицей. — Скоро мы будем продавать не только кофе и пряники. Мы начнем продавать бабам их мечту.
Она посмотрела на баночку с остатками скраба.
— Мечту быть красивыми. И поверь мне, за это они отдадут последние медяки.
«Coffee Body Scrub, — мысленно приклеила она этикетку. — Премиальная линейка. Надо будет бересты на упаковку нарезать покрасивее. И ленточкой перевязать».
Глава 8.1
Женсовет
Полдень ворвался в избу потоками ослепительного весеннего света.
Новые окна — широкие, с двойными рамами, затянутые лучшей, прозрачной как слеза «слудской» слюдой — работали как прожекторы.
Солнечные лучи падали на главный алтарь этого храма — массивную дубовую столешницу. Плотник Микула постарался на славу: дерево было отполировано до зеркального блеска, пропитано маслом и пахло воском и лесом.
Марина стояла за стойкой. На ней было её вишневое платье (теперь уже привычная униформа), волосы, вымытые вчерашним желтком, сияли темным золотом, а лицо после «банной алхимии» светилось свежестью.
Она протирала и без того чистый медный ковш, ожидая гостей.
Дверь распахнулась широко, с размахом.
— Матушки мои! — голос Домны заполнил всё пространство раньше, чем вошла сама купчиха. — Это что ж такое деется?
Домна вплыла внутрь, шурша парчой и звеня монистами. Она огляделась, открыв рот.
Исчезли темные углы. Исчезла вековая копоть.
Посреди избы, разделяя мир на «до» и «после», стояла Она.
Стойка.
Домна подошла, осторожно, как к дикому зверю. Погладила гладкий дуб ладонью.
— Высоко-то как… — протянула она. — И не присесть? Ну чисто клирос в церкви, только веселее. Где лавки, Марина? Стоя пить будем, как лошади на водопое?
— Это стоялец, сударыня, — улыбнулась Марина. — Место для быстрых вестей. Здесь не рассиживаются, как квашни на печи. Здесь бодрость берут.
Она мягко, но настойчиво положила локоть Домны на столешницу.
— Оперись. Вот так. Спина прямая, подбородок выше. Чувствуешь?
Домна выпрямилась. Встала в позу «руки в боки», только с опорой. Взгляд её изменился. Из расслабленной кумушки она превратилась в собранную, деловую женщину.
— А ведь удобно… — удивилась она. — И пузо не мешает, и видать всех. Высоко сижу… то есть стою.
Дверь снова скрипнула. Тихо, почти незаметно.
В полосу света шагнула темная, худая фигура, закутанная в плотный плат.
Евдокия.
Увидев яркую, громкую Домну, жена Воеводы замерла на пороге. Она явно хотела уйти. Ей было неловко — пришла в людное место, да еще и купчиха здесь…
Марина среагировала мгновенно.
— Евдокия Андреевна! — громко, но уважительно приветствовала она, как лекарь важного пациента. — Проходите. Как раз вовремя. Ваше лекарство готово.
Слово «лекарство» сработало как щит. Евдокия выдохнула. Она здесь не ради грешного удовольствия. Она лечится. У неё предписание.
Домна, баба хитрая и не злая, мгновенно подыграла:
— Ой, и мне, матушка, плесни лекарства! От тоски сердечной да от скуки смертной. А то муж уехал, выть хочется.
— Всем налью, — кивнула Марина. — В честь обновления — особое средство. «Боярское с шапкой».
Она повернулась к печи.
В медном ковше грелись густые сливки. Не доводя до кипения, Марина сняла их с огня. Взяла венчик — пучок тонких березовых прутьев, которым обычно взбивали яйца.
И начала работать.
Вжик-вжик-вжик.
Звон дерева о медь был ритмичным и быстрым. Марина взбивала яростно, насыщая жирную жидкость воздухом, превращая её в плотную, сладкую пену. Рука заныла, но она не остановилась, пока сливки не встали «шапкой».
Затем она взяла глиняные чашки с уже налитым черным, крепким отваром.
И аккуратно, ложкой, выложила сверху белое облако.
— Прошу, — она подвинула чашки по гладкой стойке.
Евдокия подошла, сняла плат, открывая бледное, но уже не такое изможденное лицо. Осторожно коснулась губами пены.
— Как облако… — прошептала она. — Белое… скрывает черное.
Она сделала глоток. Мягкая сливочная сладость сменилась терпкой горечью корня.
— И не горько совсем. Смиренно… И тепло.
— Ой, гляньте! — прыснула Домна, утираясь рукавом. — Усы! Усы белые!
У Евдокии над верхней губой осталась полоска пены. Жена Воеводы смутилась, вспыхнула, хотела вытереть, но вдруг посмотрела на Домну (у которой усы были еще пышнее) и… улыбнулась.
Впервые. Искренне.
— И у тебя, Домна, — тихо сказала она.
— А мы теперь усатые боярыни! — захохотала купчиха, хлопая ладонью по стойке.
Атмосфера, натянутая как струна, лопнула, рассыпавшись женским смехом.
— А теперь — за ширму, — скомандовала Марина, беря свою чашку. — Разговор есть. Не для лишних ушей.
Она провела их в угол, отгороженный резной перегородкой.